Мария посмотрела на синюю сумку, распоротую по шву, на телефон, на дрожащие Дашины руки.
— Нет, — сказала она медленно. — Она нам помогла. А спасать теперь будем мы сами.
Елена Романюк приехала утром, хотя была суббота. Слушала записи молча, только один раз закрыла глаза, когда Ирина на записи сказала про ребенка. Потом аккуратно разложила документы из файла: копия завещания на имя Марии, заявление о запрете любых действий с квартирой без личного присутствия Натальи Петровны, отметка о принятии в регистрационной службе, заявление об отмене доверенности на Дмитрия, несколько чеков из аптеки, выписки по карте и маленькая записка.
В записке мать написала: «Дима снимал деньги сам. Карта была у него три дня, когда я лежала после приступа. Маша, я боялась скандала. Думала, вернет».
Мария отвернулась к окну. Во дворе дворник сгребал мокрые листья. Все было таким обычным, что от этого становилось еще больнее.
— Это серьезно, — сказала Елена. — Очень серьезно. Но готовьтесь: он будет отрицать. Записи нужно приобщать правильно. Документы запросим официально. По сделке будем просить приостановку и потом признание недействительной. По деньгам — отдельное заявление. Вам придется ходить, отвечать, вспоминать даты. Это не закончится завтра.
— Я выдержу, — сказала Мария.
Голос у нее был хриплый, но твердый.
Дмитрий узнал через два дня. Видимо, ему сообщили из службы, куда пришло возражение и запрос юриста. Он позвонил вечером. Мария не хотела брать трубку, но Елена сказала записывать все разговоры, не провоцировать и не угрожать.
— Что ты нашла? — спросил он без приветствия.
— Правду.
На том конце повисла пауза. Потом он засмеялся, но смех вышел коротким.
— Ты всегда любила спектакли.
— Больше не звони мне без необходимости. Все через юриста.
— Ты думаешь, эта шавка тебе поможет? — прошипел он. — Мама совсем выжила из ума, раз с собакой документы прятала.
Мария почувствовала, как пальцы сжали телефон. Вот оно. Он знал. Про сумку, про собаку, про мамин страх. Не случайность, не недоразумение.
— Ты сам себя слышишь, Дима?
Он выругался и бросил трубку.
После этого стало тяжелее. Ирина перестала здороваться демонстративно, но во дворе шептались еще больше. Кто-то написал на двери Марии мелом: «Воровка». Даша пыталась стереть рукавом, пока Мария искала тряпку, и размазала белое пятно по всей двери. Потом стояла, кусая губы, чтобы не зареветь.
— Не трогай, — сказала Мария. — Я сама…
