София стояла у кровати, опираясь ладонью на резной столбик. Шнуровка платья на спине была распущена лишь наполовину: до последних узлов она не могла дотянуться. Первым Богдан увидел тёмное влажное пятно на светлом шёлке чуть ниже лопатки. Потом заметил то, что окружало свежую рану.
На запястьях белели старые следы, похожие на замкнутые кольца. Такие оставляют оковы, если держать человека связанным долго и неоднократно. Более узкие полосы охватывали лодыжки, а поперёк плеч тянулись выцветшие отметины от ремней. На предплечьях поверх давних шрамов проступали новые синяки в форме чужих пальцев. Неглубокий порез под лопаткой продолжал кровоточить, словно маленький твёрдый предмет с силой вдавили в тело.
За считаные мгновения Богдан понял достаточно, чтобы не сделать худшего — не приблизиться без разрешения. Он остался у двери.
— Можно мне подойти? Я не прикоснусь к вам, пока вы сами не позволите.
София повернула голову. В церкви она была настороженной, в экипаже — замкнутой, но сейчас в её глазах стоял открытый страх человека, которого слишком часто касались против воли. Она ждала, что муж воспользуется правом, которое общество уже вручило ему вместе с брачной записью, и станет ещё одним хозяином её тела.
— Смотреть можете, — прошептала она. — Скрывать это у меня больше не осталось сил.
Богдан медленно пересёк комнату и опустился перед ней на колени, чтобы не нависать сверху. Теперь их лица находились почти на одном уровне.
— Кто оставил свежие следы?
— Люди отца. Они пришли прошлой ночью и обыскали комнаты. Решили, что я унесла что-то из западного крыла.
София невольно потянулась рукой к порезу, но остановилась, поморщившись.
— Я успела вшить найденное в подкладку. Иначе они бы забрали.
— Что именно?
— Ключ от письменного шкафа матери. Она погибла двенадцать лет назад. Все приняли её смерть за несчастье, а я всегда считала, что отец к этому причастен. Доказать ничего не удалось. После похорон меня заперли и убедили окружающих, что я теряю рассудок. Человек, объявленный невменяемым, не может обвинить влиятельного герцога так, чтобы ему поверили.
Богдан вспомнил собственного отца, погребённого под чужими обвинениями, и почувствовал холодное узнавание. Он слишком хорошо понимал, как власть превращает ложь в общепринятую истину, а уничтожение неудобного человека — в проявление заботы или законности.
— Позвольте промыть рану и наложить повязку. Домашнего врача я не позову.
— Кирилл Дорошенко служит моему отцу, — сказала София. — Он подписывал заключения, по которым меня неделями держали привязанной к кровати. Это называли лечением нервного расстройства. Я не доверяла врачам десять лет и не смогу начать сегодня.
— Тогда я обработаю порез сам, если вы согласны. Утром найду другого врача, не связанного с вашей семьёй. Но решение всё равно останется за вами.
Она долго смотрела на него, пытаясь обнаружить жалость, скрытое отвращение или нетерпение. Вместо этого перед ней был мужчина, который не поднялся с колен и спрашивал разрешения на каждое действие, будто понимал: последнее, что у неё ещё можно отнять, — право сказать «да» или «нет».
— Хорошо, — наконец ответила София. — Я разрешаю.
Богдан сам принёс воду, чистое полотно и всё необходимое, не вызывая слуг, среди которых мог находиться доносчик Мирона. Он осторожно расшнуровал платье ровно настолько, насколько требовалось, и всякий раз предупреждал жену прежде, чем коснуться кожи. Его движения оставались медленными и спокойными. В комнате слышались лишь треск поленьев, неглубокое дыхание Софии и тихий звон воды в чаше.
Она наблюдала за его руками и думала не о боли, а о том, насколько непривычной бывает бережность. Незнакомец, за которого её выдали утром, прикасался к ней осторожнее всех людей, называвших себя родными и врачами. Эта мягкость тревожила защиту, которую София возводила двенадцать лет: против насилия она умела становиться камнем, а перед заботой оставалась беспомощной.
— Вы очень притихли, — сказал Богдан, закрепляя повязку.
— Перебираю все способы, которыми, по моим ожиданиям, мог закончиться этот вечер. Ни один не похож на происходящее.
— Вы ожидали жестокости?
— Я ожидала, что вы уйдёте. Большинство мужчин, увидев такое, потребовали бы расторгнуть брак ещё до рассвета.
— К счастью, меня никогда особенно не интересовало, что сделало бы большинство.
Закончив, он посмотрел на её шрамы, синяки, родимое пятно, редеющие волосы — на всё, что София привыкла считать отдельными доказательствами собственной неприемлемости.
— Я знал, как вы выглядите, когда шёл к алтарю, — произнёс Богдан. — Но не знал, что вас пытались сломать прежде, чем передать мне. Я выясню, кто участвовал в этом и зачем. И сделаю всё, чтобы это прекратилось.
Ключ лежал на столе, испачканный кровью после того, как прорезал ткань и кожу. София приготовилась к жалости, но получила обещание защиты без притязания на власть. Одна из старых защитных стен внутри неё дала трещину…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
