— Нет, подожди. — Он поднял ладонь. — Ты знаешь, сколько стоит моя репутация? Сколько людей на меня смотрят? Я не могу перед партнерами объяснять, что моя мама испугалась бумажки.
Слово «мама» прозвучало так, будто речь шла не о человеке, а о неудобной детали в договоре.
За столом кто-то отвел глаза. Мария опустила ресницы, но уголок ее губ дернулся — то ли от стыда, то ли от раздражения. Маленький Артем, их шестилетний сын, сидел на ковре у панорамного окна и возил по полу красную машинку. Он, казалось, ничего не слушал, но вдруг перестал катать машину и посмотрел на бабушку.
Вера Ивановна встала. Стул негромко скрипнул.
— Я поеду домой, — сказала она.
— Конечно, — Дмитрий кивнул, не глядя на нее. — Обидеться легче всего.
Она не стала забирать пакет с подарками, которые привезла: банку малинового варенья, связанный своими руками серый шарф для сына, книжку с динозаврами для Артема. Только взяла с кресла старое пальто и сумку. В прихожей долго не могла попасть рукой в рукав, потому что пальцы не слушались.
— Бабушка, ты завтра придешь? — раздался за спиной тонкий голос.
Артем стоял босиком на холодной плитке, прижимая к груди машинку.
Вера Ивановна присела перед ним, хотя колени сразу заболели.
— Приду, если мама с папой разрешат.
Мальчик нахмурился.
— Папа сказал, ты вредная.
Она сглотнула.
— Папа устал.
— А ты плачешь?
— Нет, зайчик. Просто глаз заболел.
Он протянул ей машинку.
— Возьми. Она быстрая. Если грустно, можно катать.
Вера Ивановна не взяла. Погладила его по мягким волосам, вдохнула запах детского шампуня и еще чего-то сладкого, печенья, наверное. Потом поднялась и вышла.
В лифте она ехала одна. Зеркальные стены отражали ее со всех сторон: маленькая женщина в потертом пальто, с сумкой из кожзама и лицом, которое внезапно стало на десять лет старше. На первом этаже консьержка, не отрываясь от телефона, сказала: «До свидания». Вера Ивановна кивнула, хотя та даже не посмотрела.
На улице было мокро. Недавний дождь оставил на асфальте черные пятна, в них дрожали огни окон. Она дошла до остановки, села на холодную лавку и только тогда поняла, что забыла перчатки. Руки мерзли, но возвращаться было невозможно.
Автобус пришел почти пустой. Вера Ивановна села у окна, прижала сумку к груди. В стекле отражались ее глаза. Сухие. Испуганные. Обидно было не от того, что сын повысил голос. Обидно было от того, что в его словах не дрогнуло ничего родного.
Дома ее встретила тишина.
Квартира казалась еще меньше после Дмитриевой гостиной. Узкий коридор, старый шкаф, выцветшие обои с ромашками, кухонный стол с клеенкой, на которой давно проступили царапины от ножа. Здесь умер ее муж Николай, здесь Дима в первом классе писал палочки и крючки, здесь она ждала его по ночам, когда он учился в институте и подрабатывал курьером. Здесь она гордилась им так сильно, что иногда стыдилась своей гордости перед соседками.
«Наш Дима теперь большой человек», — говорила она у подъезда, когда те спрашивали, правда ли сын купил черную машину с кожаным салоном.
Она поставила чайник, а руки все еще дрожали. Вода зашумела, потом закипела, но чай она не заварила. Села у окна, рядом с засохшей геранью, и достала из сумки папку, которую Дмитрий сунул ей перед ужином.
На первой странице было много слов: «доверитель», «представитель», «имущество», «отчуждение», «право подписи». Она читала медленно, по слогам, возвращалась назад, теряла строчки. На второй странице увидела адрес своей квартиры. На третьей — фразу о праве продажи, дарения, обмена и получения денежных средств.
Вера Ивановна провела пальцем по строке. Палец был ледяной.
Формальность.
Она закрыла папку.,.
