Сын застонал, попытался приподняться, но не смог.
Я уже набирала экстренный номер.
Потом мне говорили: «Ты так быстро среагировала?» Да. Потому что я к этому готовилась. Месяцы с тетрадью, фотографиями, консультацией у юриста, сохранёнными номерами — всё это было не подозрительностью и не истерикой. Это была подготовка к моменту, в который я до последнего надеялась не попасть.
Но попала.
Диспетчер ответил почти сразу.
— Нужны медики и полиция, — сказала я. — Пострадал ребёнок. Четырнадцать лет. Его избили. Адрес…
И в этот момент в комнату ворвались Лидия Петровна и Оксана.
Лидия Петровна увидела телефон у моего уха и ударила по руке. Телефон выпал и упал на пол.
На её лице не было ужаса за Егора. Не было страха за ребёнка, лежащего на полу. Там было только одно: яростное «не смей».
— Ты что делаешь? — прошипела она. — Хочешь испортить Роману жизнь?
Оксана тут же заговорила сквозь слёзы:
— Это случайность! Они просто поссорились! Ты опять всё раздуваешь!
Но звонок уже прошёл. Из телефона, лежащего на полу, доносился голос диспетчера:
— Алло. Вам нужна помощь?
Я подняла телефон. Посмотрела на Лидию Петровну. На Оксану. На Андрея, который стоял на коленях рядом с сыном и смотрел на меня.
И сказала в трубку спокойно, отчётливо, без дрожи:
— Да. Нужны медики и полиция. Мой сын пострадал. Ему четырнадцать лет.
Я повторила адрес.
Лидия Петровна побледнела от злости.
— Полиция? Ты понимаешь, что делаешь? Ты его посадишь!
Я договорила и только потом опустила руку.
Андрей медленно поднялся с пола. Повернулся к матери. Я никогда раньше не видела у него такого лица. Ни крика, ни вспышки, ни привычного желания сгладить острые углы. Только что-то окончательное, будто внутри него сломалась последняя перегородка.
— Мама, отойди от неё, — сказал он тихо.
Оксана всхлипнула:
— Андрей, ты понимаешь? Ему восемнадцать. Это же твой племянник.
Он посмотрел на неё, потом снова на сына.
— А это мой сын лежит на полу.
Роман всё это время стоял у стены. Часть стула он уже бросил. Смотрел куда-то мимо всех тем же пустым взглядом. Потом начал медленно двигаться к двери.
Никто сразу не понял, что он пытается уйти.
Всё происходило слишком быстро.
Медики приехали быстро. Полицейские — спустя несколько минут после них.
Фельдшер был молодой, собранный, без лишних эмоций. Он опустился рядом с Егором, осторожно осмотрел его голову, лицо, руки, проверил реакцию, задал несколько коротких вопросов. Потом посмотрел на меня:
— Похоже на сотрясение. Пальцы тоже нужно смотреть — по отёку может быть перелом. Рассечение над бровью. Везём в больницу.
Он сделал паузу и добавил уже не только мне, а всем, кто стоял в комнате:
— По характеру травм это похоже на нападение. Мы обязаны всё зафиксировать и передать информацию.
После этих слов Оксана начала плакать по-настоящему громко. Не тихо, не сдержанно, а взахлёб, закрывая лицо руками. Лидия Петровна тут же обняла её за плечи, будто пострадавшей была не мой сын, а её дочь.
Обе смотрели на меня поверх этих объятий: мать Андрея — с ненавистью, Оксана — с обидой и упрёком.
Я почти не замечала их. Всё моё внимание было на Егоре, которого осторожно перекладывали на носилки. Он был бледный, глаза открывал с трудом, но слышал меня.
— Я рядом, — повторяла я. — Я здесь.
Полицейские тем временем занялись Романом. Его нашли на лестничной площадке. Он успел выйти из квартиры, но далеко не ушёл. Один из сотрудников говорил с ним спокойно, без суеты. Попросил показать руки, потом вывернуть карманы.
Роман делал всё медленно. Слишком медленно, будто тянул время. Полицейский не стал ждать и помог ему.
Из кармана куртки выпал маленький пакетик.
Сотрудник поднял его, посмотрел на напарника, достал экспресс-тест. Через короткое время стало ясно: внутри запрещённое вещество.
Роману было восемнадцать. Это уже не разговоры о трудном подростке и не семейные просьбы «не портить мальчику будущее». Это уже совсем другой уровень ответственности.
Лидия Петровна стояла в дверях и тоже всё поняла. Я видела, как меняется её лицо. Ещё минуту назад в нём была злость на меня, а теперь под ней проступил страх. Не раскаяние — нет. До раскаяния ей было далеко. Но страх появился.
Страх перед тем, что закрывать глаза больше не получится.
Оксана что-то выкрикивала в подъезде, пытаясь то ли оправдывать сына, то ли остановить происходящее. Полицейский спокойно и твёрдо попросил её не мешать работе.
Андрей взял меня за руку.
Просто взял и не отпускал.
Мы шли за носилками вниз по лестнице. Его пальцы были ледяными. Наверное, мои тоже.
В машине скорой я сидела рядом с Егором и держала его за руку. Он был в сознании, но взгляд оставался мутным, расфокусированным. Время от времени он пытался что-то сказать, но я просила его не напрягаться.
Телефон Андрея завибрировал. Он достал его, посмотрел на экран.
Лидия Петровна.
Он несколько секунд смотрел на вызов, потом сбросил. Телефон завибрировал снова. Андрей снова сбросил и убрал его в карман.
В больнице Егора осматривали долго. Мне казалось, что время стало густым и вязким. Белые стены, запах лекарств, шаги в коридоре, вопросы, ответы, документы. Всё происходило вроде бы быстро, но внутри растянулось на бесконечность.
Наконец врач вышел к нам.
— Сотрясение подтверждается. Два пальца на левой руке — закрытые переломы. Скорее всего, он пытался закрываться. Рассечение над бровью, гематома в области затылка. Ещё немного — и речь могла бы идти о более серьёзной травме головы.
Он поднял глаза:
— Кто это сделал?
Андрей ответил без паузы:
— Племянник. Ему восемнадцать. Полиция уже занимается.
Врач кивнул и сделал запись.
Я стояла в больничном коридоре рядом с мужем, под яркими белыми лампами, и думала: это ещё не конец. Это только начало. Будут звонки, давление, обвинения, разговоры, следствие, суд. Будут чужие слёзы, которые попытаются поставить выше боли моего сына.
Но Егор жив.
И больше «следующего раза» не будет.
Этого хватало, чтобы стоять прямо.
Егора положили в детское неврологическое отделение. Палата была на двоих. На соседней кровати лежал мальчик лет двенадцати с какой-то спортивной травмой. Он почти не шумел, читал книгу и украдкой поглядывал на нас.
Егору досталась кровать у окна. Первый вечер он почти не разговаривал. На вопросы врачей отвечал коротко, иногда закрывал глаза, потом снова открывал и смотрел в потолок.
Я сидела рядом и не требовала разговора. Не задавала лишних вопросов. Просто была там.
Андрей ушёл только после того, как медсестра сказала, что в палате не могут оставаться оба родителя. Но домой он не поехал. Поздно вечером мне пришло сообщение:
«Сижу в машине у больницы. Не могу уехать».
Я ответила:
