«Езжай домой. Завтра утром приедешь».
Он ничего не написал в ответ.
Утром Андрей появился в восемь. Принёс кофе для меня. Был небритый, с тёмными кругами под глазами. Судя по виду, ночевал всё-таки в машине.
Я не стала ничего говорить. Просто взяла кофе, и мы вместе вошли в палату.
На второй день Егору стало немного легче. Тошнота отступила, голова болела уже не так мучительно. Он поел, потом немного посмотрел в телефон. На левой руке у него была фиксирующая повязка. Врач сказал, что переломы несложные, но руке нужен покой, и срастаться всё будет несколько недель.
Егор то и дело поднимал руку и смотрел на повязку, будто каждый раз заново убеждался, что это произошло с ним.
Когда Андрей вышел поговорить с врачом, я села ближе к сыну.
— Егор, — сказала я тихо, — ты не обязан рассказывать всё сразу. Но я хочу, чтобы ты понимал: когда придут из полиции, твои слова будут важны. Чем точнее ты вспомнишь, тем лучше.
Он посмотрел на меня.
— Мам, а ты раньше звонила в полицию? Когда я рассказал про синяки?
— Нет.
— Почему?
Я помолчала. Хотелось ответить чем-то удобным. Сказать, что не знала, как правильно. Что ждала. Что хотела сначала поговорить с отцом, с Оксаной, с Романом. Всё это было бы частью правды, но не главной.
А он заслуживал главную.
— Потому что боялась, — сказала я. — Не за себя. Боялась разрушить семью и оказаться виноватой.
Егор долго смотрел на меня.
— А теперь не боишься?
— Теперь мне всё равно, кто что обо мне подумает.
Он опустил взгляд на руку в повязке.
— Это было не первый раз с рукой, — сказал он вдруг. — В прошлом году он тоже мне пальцы заломал. Я тогда сказал, что упал на физкультуре. Школьный врач посмотрел, сказал ушиб. Но, наверное, там тоже было что-то серьёзное. Просто меньше.
Он сделал паузу.
— Я боялся, что вы узнаете и скажете, что надо было раньше говорить.
Я сидела неподвижно. Не перебивала. Не ахала. Не начинала говорить «почему же ты молчал». Потому что этот вопрос был бы жестоким. Он и так знал, что молчал.
Егор рассказывал осторожно, будто каждое слово сначала проверял на прочность.
Первый настоящий удар, по его словам, случился, когда ему было двенадцать. В подъезде у Лидии Петровны. Они возвращались с прогулки, и Роман вдруг сказал:
— Ты ябеда. А ябед надо учить.
Егор упал и сильно ударился коленом. Потом сказал взрослым, что споткнулся. Роман стоял рядом и улыбался.
Потом был скворечник. Потом «игры», которые Роман называл борьбой или проверкой. Егор пытался сопротивляться. Один раз даже ударил в ответ. Роман засмеялся и сказал:
— Молодец. Ещё раз попробуешь — будет хуже.
После этого Егор больше не пробовал.
— Почему ты не говорил папе? — спросила я очень тихо.
Он долго молчал.
— Папа всегда говорил: «Роман сложный, но он семья». Я думал, он скажет, что я жалуюсь. Или что сам виноват.
Эти слова ударили точнее любого обвинения. Не только по Андрею. По нам обоим. Мы создали дома такую атмосферу, где сын решил: отцу можно не говорить о насилии, потому что тот может не услышать.
Я записала всё. Каждую деталь. Потом позвонила следователю, который уже занимался делом. Он оставил номер накануне. Я сказала, что сын готов дать показания, как только врач разрешит.
На третий день следователь пришёл в больницу. Молодой, спокойный, с ноутбуком и диктофоном. Он сел у кровати так, чтобы не нависать над Егором, говорил мягко, но чётко. Не торопил, не давил, не перебивал.
Разговаривал с ним не как с маленьким ребёнком, а как с человеком, чьи слова имеют значение.
Егор говорил. Иногда сбивался, иногда замолкал, иногда просил повторить вопрос. Следователь ждал.
Я сидела в углу, стараясь не вмешиваться. Андрей стоял у двери.
Когда следователь ушёл, в палате стало очень тихо. Егор долго молчал, потом повернулся к отцу.
Андрей подошёл и сел на край кровати.
Они смотрели друг на друга.
— Я не увидел, — сказал Андрей. — А должен был. Прости.
Егор ответил не сразу.
— Ты же не знал точно.
Андрей опустил глаза.
— Я не хотел знать. Это хуже.
Разговор занял меньше минуты. Всего несколько фраз. Но именно после него что-то между ними начало меняться. Не сразу, не громко, без объятий и красивых слов. Просто в их отношениях будто появилась честность, которой раньше не хватало.
Я вышла в коридор и прислонилась к стене у окна. Снаружи был больничный двор: припаркованные машины, голые деревья, серое небо. Я достала телефон проверить пропущенные.
Их было несколько.
Незнакомые номера. Родственники Андрея, с которыми мы почти не общались. Сообщения тоже были.
«Одумайтесь».
«Это же семья».
«Не губите мальчика».
«Можно решить без полиции».
«У Романа вся жизнь впереди».
Я не отвечала.
Вернулась в палату.
Позже, когда мы с Андреем вышли в коридор, он показал мне свой телефон. У него пропущенных было ещё больше.
— Звонят все, кто может, — сказал он. — Говорят одно: заберите заявление.
— Что ты отвечаешь?
— Пока ничего. Сбрасываю.
— Правильно.
Он посмотрел на меня долго, будто проверял, не дрогну ли я.
— Ты не собираешься забирать?
— Нет.
Он кивнул.
— Я тоже.
Эта короткая фраза будто поставила на место то, что много лет стояло криво.
На четвёртый день пришла Оксана. Не в больницу — туда мы её не пускали, и она это понимала. Она приехала к нам домой. Я узнала об этом от соседки, которая написала мне:
«У вашей двери какая-то женщина уже минут двадцать звонит».
Я попросила Андрея съездить. Сама осталась с Егором.
Позже он рассказал, что происходило на лестничной площадке.
Оксана стояла у нашей двери с красными глазами и говорила быстро, почти не делая пауз:
— Андрей, ты понимаешь, что делаешь? Это мой сын. Единственный. Он без отца вырос. Ты же знаешь, как мне было тяжело. Я всю жизнь одна. И теперь ты хочешь, чтобы его посадили? За что? За то, что мальчишки поссорились?
Андрей слушал. По его словам, говорил тихо, потому что иначе не смог бы удержаться в разговоре.
— Оксана, ты видела, что он сделал с моим сыном?
