— Они просто поссорились. Роман не хотел. Он сам говорит, что не соображал, что делает.
— Именно. Он не соображал. Потому что был под веществами. И это не первый раз. Ни с веществами, ни с насилием.
Оксана замолчала на секунду. Потом снова заговорила про то, что Роман вырос без отца.
— Это не оправдание, — сказал Андрей. — Ни одно из того, что ты сегодня скажешь, не будет оправданием. Оксана, уходи.
Она ушла.
Андрей написал мне коротко:
«Оксана приходила. Поговорили. Уехала».
Я прочитала сообщение и убрала телефон.
На пятый день Егора выписали. С рекомендациями, наблюдением у невролога, ограничениями по нагрузкам, с предупреждением обращаться к врачу при любом ухудшении.
Мы привезли его домой.
Он зашёл в свою комнату, лёг на кровать и какое-то время просто смотрел в потолок. Потом позвал:
— Мам.
Я вошла.
— Дай мне ноутбук. Я хочу кое-что написать.
Я дала. Не спрашивала что.
Позже оказалось, что он сам решил составить подробную хронологию всего, что помнил. Своими словами. По порядку. Когда закончил, попросил меня прочитать и проверить, не перепутал ли даты.
Мы сидели рядом и редактировали этот документ так, будто это было школьное сочинение. Он вспоминал:
— Нет, подожди, это было раньше. До той поездки на участок. Я помню, потому что тогда ещё были каникулы.
Я уточняла, он поправлял, мы вместе восстанавливали последовательность.
Снаружи это выглядело почти деловым занятием. Внутри было тяжело до тошноты.
Когда закончили, Егор закрыл ноутбук и спросил:
— Мам, ты думаешь, Роман сядет?
Я не стала обещать того, чего не знала.
— Это решит суд. Но то, что он сделал, — серьёзно. И то, что у него нашли, тоже.
Егор кивнул и сказал почти шёпотом:
— Главное, чтобы он точно больше так не сделал.
Через несколько дней после выписки Егора Лидия Петровна приехала сама.
Мы были дома втроём. Воскресенье, тихий день. Егор после обеда уснул у себя в комнате. В квартире стояла редкая для последних недель тишина — не тревожная, а почти обычная.
Звонок в дверь прозвучал резко.
Андрей подошёл к глазку, посмотрел и обернулся ко мне.
— Мама.
Я кивнула. Он открыл дверь, вышел на площадку и прикрыл её за собой. Я осталась в прихожей. Слышала не всё, только отдельные обрывки.
Сначала голос Лидии Петровны был требовательным. Потом дрогнул, стал жалобным. Потом снова зазвучал жёстко, как будто она вспомнила, что привыкла командовать. Слова разобрать было трудно, но смысл был понятен и без слов.
Голос Андрея оставался низким и ровным. Он не кричал. Иногда за дверью наступали длинные паузы.
Минут через двенадцать дверь открылась. Андрей вошёл, молча закрыл её и прошёл на кухню. Я пошла за ним.
Он сел за стол. Я осталась стоять напротив.
Некоторое время он молчал. Потом сказал:
— Я сказал маме, что пока они не признают, что произошло на самом деле, у нас нет никаких встреч, звонков и семейных разговоров.
Я смотрела на него.
— Что она ответила?
— Что я выбираю тебя против родной крови.
— А ты?
Он поднял глаза.
— Я выбираю своего сына.
После паузы добавил:
— Я давно должен был это сказать. Гораздо раньше. Но не сказал. Вот к чему это привело.
Он не плакал, не пытался вызвать жалость, не ждал, что я начну его успокаивать. Просто сидел и смотрел на стол, как человек, который наконец увидел собственную ошибку целиком — без оправданий, без «но», без попытки переложить часть вины на обстоятельства.
Это было тяжелее, чем кажется.
Я налила ему чай и села рядом. Мы долго молчали. Потом в коридоре скрипнула дверь комнаты Егора. Он вышел сонный, растрёпанный, с бледным лицом.
— Есть что-нибудь поесть?
— Есть, — сказала я. — Садись.
Мы все трое сели на кухне.
Егор ел медленно, потом вдруг начал рассказывать о компьютерной игре, которую хотел написать ещё до всего случившегося. Говорил, что застрял на одном месте и теперь хочет переделать механику. Андрей слушал внимательно.
В программировании он не разбирался совсем. Раньше такие рассказы сына чаще пропускал мимо, кивая из вежливости. Но теперь слушал иначе. По-настоящему.
— А почему нельзя оставить, как было? — спросил он.
Егор удивлённо посмотрел на него и стал объяснять. Андрей не понял.
— Подожди, ещё раз. Только проще.
Сын объяснил иначе. Андрей задумался, потом кивнул:
— То есть как в смете. Сначала посчитал одно, потом понял, что основа неправильная, и приходится пересчитывать всё заново.
Егор вдруг улыбнулся.
— Ну да. Примерно так.
Я убирала со стола и думала: вот оно. Не громкие обещания, не торжественные слова о семье. А этот обычный разговор на кухне. Отец, который наконец слушает. Сын, который впервые за долгое время не боится объяснять.
Следствие тем временем шло своим ходом.
Следователь работал спокойно и методично. В комнате Романа у Лидии Петровны провели осмотр, всё оформили как положено. Меня там не было, но позже следователь рассказал в общих чертах то, что нам как стороне потерпевших было разрешено знать.
Нашли не мало.
Запрещённые вещества. Несколько видов. Не «попробовал один раз», не «держал для друга», не случайность. По предварительным выводам специалистов, употребление длилось давно — не месяц и не два.
Ещё многое прояснил телефон Романа. В нём нашли переписки о деньгах, долгах, просьбах подождать, обещаниях вернуть. Были сообщения с людьми, которые давили на него всё сильнее. Были переписки с тем, кого следователь называл поставщиком.
Отдельно всплыла переписка с Оксаной. За последние месяцы она несколько раз переводила сыну деньги. Суммы были не огромные, но заметные. На её вопросы «зачем?» Роман отвечал почти одинаково:
«Не спрашивай. Просто отправь».
И она отправляла.
Не спрашивала.
Это объясняло многое. В том числе то, почему последние месяцы он становился всё резче, злее, опаснее. Человек, зажатый зависимостью, долгами и постоянным страхом перед теми, кому должен, превращается в пороховую бочку. Взрыв был только вопросом времени.
Лидии Петровне, по словам следователя, показали часть переписки. Она долго молчала, потом сказала:
— Он говорил, что деньги нужны на учёбу.
Ей показали сообщение, где было написано: «Не спрашивай».
Она снова помолчала.
— Я не знала.
Может, и правда не знала. Но не хотела знать — точно. Это разные вещи, и обе могут быть правдой одновременно.
Оксана на первых допросах тоже держалась. Говорила, что ничего не знала, что помогала сыну, потому что он просил, что он всегда находил объяснения. Но когда ей показали переписку, где одно и то же повторялось раз за разом, она замолчала.
Потом с ней работал адвокат. В итоге обвинений против Оксаны не выдвинули. Это была её трагедия, а не преступление. Она покрывала сына не потому, что хотела зла другим. Она делала это из страха его потерять, из слепой любви, которая в какой-то момент перестала защищать и превратилась в удобное прикрытие.
Кирилл, тот самый мальчик, которому Роман сломал руку на дне рождения Лидии Петровны, дал показания. Его родители сами связались со следователем, когда узнали, что дело открыто.
Они сказали честно: тогда взяли деньги и согласились молчать, потому что их убедили, что это единичный случай. Что мальчик исправится. Теперь они понимали, что зря промолчали.
Дал показания и подросток из школы, которого Роман ударил в раздевалке. Его родители тоже решили подать заявление, раз дело уже началось.
Картина складывалась в целое.
Это был не один сорвавшийся конфликт. Не случайная драка. Не «мальчишки поссорились».
Это была система. Минимум два года.
Психиатрическая экспертиза признала Романа вменяемым. Для дела это имело значение: он понимал, что делает, и мог отвечать за свои поступки. При этом специалисты зафиксировали зависимость и серьёзные проблемы с контролем агрессии. Одно не отменяло другое. Скорее, усиливало.
Адвокат Романа, которого Оксана наняла сразу и, насколько я понимала, за немалые деньги, пытался выстроить защиту на том, что Роман был в тяжёлом состоянии, а конфликт якобы был взаимным.
Но медицинские документы говорили иначе.
У Егора — сотрясение, переломы пальцев, рассечение, гематомы. У Романа — ни одной серьёзной травмы. Плюс пакетик, найденный при нём. Версия о «взаимной драке» выглядела всё слабее.
Суд назначили на начало следующего года.
Период до суда я запомнила странным. Не только тяжёлым — именно странным. Жизнь будто продолжалась как обычно: Егор ходил в школу, делал уроки, сидел по вечерам за ноутбуком. Андрей работал. Я работала. Мы ужинали, иногда смотрели что-то по телевизору, обсуждали бытовые мелочи.
Со стороны — обычная семья.
Но обычной она уже не была.
Егор стал вздрагивать от резких звуков. Если на улице кто-то громко говорил за его спиной, он напрягался. Однажды на физкультуре учитель предложил лёгкую работу в парах — что-то вроде разминки. Егор попросил освободить его.
Учитель не стал настаивать, но я узнала об этом и поговорила с классным руководителем.
Мы нашли психолога. Не школьного, а практикующего специалиста, который работал с подростками после тяжёлых ситуаций. Егор пошёл без особого желания. Первые разы возвращался молча. Потом недели через три сказал:
— Нормально. Он не читает лекции.
Я поняла, что это почти похвала.
Андрей тоже записался к психологу. Сам. Я об этом не знала, пока он не сказал за ужином, как будто между прочим:
