«Буду на связи».
Потом я открыла в телефоне номер экстренной службы и сохранила его так, чтобы набрать в одно касание. Это не было планом. Это была готовность.
Пока Андрей прогревал машину, я зашла к Егору. Он одевался.
— Егор.
Он обернулся.
— Если Роман предложит уйти куда-то вдвоём, не соглашайся. Оставайся там, где я тебя вижу. Всё время. Договорились?
Он кивнул. Потом спросил тихо:
— Мам, ты правда думаешь, он что-то сделает при всех?
Я ответила не сразу. Честно говоря, при всех — скорее всего, нет. Роман всегда выбирал момент без свидетелей. Но «при всех» не означало безопасно.
— Я думаю, ты должен быть в поле моего зрения, — сказала я. — Этого достаточно.
Мы поехали.
В машине никто почти не разговаривал. Андрей вёл молча, глядя на дорогу. Егор сидел сзади у окна. Я слышала, как он время от времени медленно выдыхает — так дышат люди, которые очень стараются успокоиться, но у них плохо получается.
За окном тянулся серый город. Холодный сезон уже вступил в свои права: мокрые дороги, тёмные деревья, грязный снег у бордюров. Я смотрела на всё это и думала: как я оказалась здесь? Как человек, который профессионально умеет замечать тревожные сигналы, так долго позволял им копиться в собственной семье?
Ответ был неприятным.
На работе я читала людей ясно, потому что не любила их. Не так, как любят близких. Там я могла быть внимательной и холодной. А в семье мы всегда хотим видеть лучшее. Мы оправдываем, сглаживаем, надеемся, что нам показалось.
Я любила Андрея и долго ставила его желание сохранить семейный мир выше безопасности собственного сына.
Это была моя ошибка. Главная.
Лидия Петровна открыла нам дверь сама. В домашней одежде, с полотенцем на плече, будто только что отошла от плиты. Улыбалась широко, нарочито радостно.
— Ну наконец-то! Проходите, раздевайтесь. Егор, как ты вырос! Марина, заходи, не стойте в дверях.
Оксана была на кухне. Поздоровалась со мной сухим кивком. После того разговора по телефону мы держались ровно, но настоящей вежливости между нами уже не осталось. Только тонкий слой нейтралитета поверх взаимного раздражения.
Романа не было.
— Сейчас придёт, — сказала Лидия Петровна. — С утра куда-то вышел. Я звонила, скоро будет.
Я посмотрела на Егора. Он стоял в прихожей и смотрел в сторону комнаты, куда его уже несколько раз раньше звали. Я подошла ближе.
— Пойдём на кухню, — сказала я. — Поможем накрыть.
На кухне было тесно и шумно. Лидия Петровна переставляла тарелки, Оксана что-то резала. Они говорили одновременно, будто специально заполняли воздух словами. Егор встал у стены — тихо, незаметно, как умеют дети, которые давно научились не мешать взрослым.
Я встала рядом.
Роман пришёл минут через двадцать. Я услышала, как открылась входная дверь, затем радостный голос Лидии Петровны:
— Ромочка, наконец-то!
Потом его голос — спокойный, почти весёлый.
Он вошёл на кухню и поздоровался со всеми по очереди. С Андреем хлопнул ладонью по руке, Лидию Петровну обнял, Оксане что-то сказал вполголоса. Потом посмотрел на Егора.
— О, привет, братан. Давно не виделись.
Егор не улыбнулся.
— Привет.
Я внимательно посмотрела на Романа. Зрачки сегодня не были такими огромными, как в прошлые разы. Но что-то всё равно цепляло. Взгляд будто покрыт тонкой плёнкой. Движения слишком расслабленные. Голос слишком ровный. Так держится человек, который внутри напряжён, но старается выглядеть спокойным.
Мы сели за стол.
Андрей и Роман о чём-то говорили. Кажется, о машинах или спорте. Я почти не слушала. Лидия Петровна суетилась, Оксана подкладывала еду. Всё выглядело подчёркнуто обычно. Как спектакль, где все понимают, что играют роли, но никто первым не выходит из образа.
После обеда Лидия Петровна сказала:
— Ну, взрослые чай попьют, а молодёжь пусть в комнате поговорит.
Она посмотрела на Егора и Романа с выражением доброй бабушки, которая будто бы хочет помирить внуков.
Егор сразу посмотрел на меня.
Роман уже пошёл в сторону комнаты. Обернулся:
— Егор, идёшь?
— Я принесу тебе куртку, — сказала я сыну.
Это был наш условный предлог. Ещё утром мы договорились: если понадобится, я смогу пойти за ним.
Егор кивнул и пошёл за Романом.
Я пошла не сразу. Выждала минуту, взяла в прихожей куртку Егора и направилась к комнате. Дверь была прикрыта, но не закрыта полностью. Оставалась узкая щель.
Я остановилась у двери.
Изнутри донёсся голос Романа. Тихий. Почти ласковый. И именно от этого у меня похолодели руки.
— Значит, ты говорил матери. Я знаю. Она ходила к моей. Собирает на меня всякую грязь.
Голос Егора прозвучал глухо:
— Я не…
— Не ври. Я же написал тебе. Если скажешь, будет хуже.
Я толкнула дверь.
Она не открылась.
Заперта изнутри.
Я постучала.
— Егор, открой. Я принесла куртку.
На мгновение наступила тишина.
Потом раздался глухой удар. Не звук упавшей вещи. Другой. Живой.
И крик сына.
Я ударила ладонью по двери.
— Егор!
Снова. Сильнее.
— Егор, открой!
Я бросилась на кухню. Андрей уже вставал — он тоже услышал крик.
— Андрей! Дверь! Быстро!
Он не стал ничего спрашивать. Мы побежали к комнате. Андрей ударил в дверь плечом. Один раз. Второй. Дверь поддалась.
То, что я увидела в следующие секунды, потом ещё долго стояло перед глазами.
Егор лежал на полу между кроватью и стеной. Руками он пытался защитить голову, почти не двигаясь. Роман стоял рядом, тяжело дышал. В руке у него была часть стула. Лицо странное: не злое, не испуганное, а пустое. Совершенно пустое, будто в эту минуту его самого внутри не было.
Андрей бросился к сыну.
— Егор! Егор, ты слышишь меня?
