— Ты сама себя накручиваешь. Ей с ребёнком нужен угол. Ты же не хочешь, чтобы маленькая девочка оказалась неизвестно где?
— А мне угол не нужен? — тихо спросила Вера. — Мне тоже нужен дом, Данил. Или это уже не имеет значения?
Он ничего не ответил.
И это молчание было хуже любого равнодушного слова.
В тот вечер, когда Данил предложил ей пожить где-нибудь ещё, в Вере что-то окончательно сломалось. Не с громом, не с истерикой. Просто оборвалась последняя тонкая нить, на которой держалась надежда, что брат опомнится и вспомнит, кто она для него.
На кухонном столе стояла новая чашка. Белая, тонкая, с изящным рисунком леса — Вера купила её совсем недавно, почти случайно, чтобы порадовать себя после тяжёлой недели. Она взяла чашку, задержала взгляд на тёмных силуэтах деревьев, провела пальцем по гладкому боку.
А потом с силой бросила её в мусорное ведро.
Фарфор треснул резко и звонко.
Данил вздрогнул. Лариса удивлённо приподняла брови.
— Значит, поговорим, когда все успокоятся? — Вера посмотрела сначала на брата, потом на Ларису. — Нет. Мы поговорим только тогда, когда вы вспомните одну простую вещь: это мой дом. Не ваш. Мой.
Она вышла в прихожую, схватила куртку и захлопнула дверь так, что звук прокатился по лестничной площадке.
На улице шёл холодный дождь. Вера стояла у входа и первые минуты даже не понимала, куда ей идти. Вода стекала с волос, попадала за воротник, скользила по лицу, смешиваясь с усталостью. Она подняла глаза к своим окнам. Там горел свет. За стеклом двигались тени.
Но домом это больше не казалось.
Решение не пришло сразу.
Ночь Вера провела в маленьком круглосуточном кафе. Там пахло крепким чаем, сырой одеждой и чужой бессонницей. Она сидела у окна, согревая ладони о чашку, и смотрела, как дождевые струйки ползут по стеклу, расходятся, соединяются и снова исчезают.
Она могла вернуться. Могла снова объяснять Данилу очевидное, просить его услышать, доказывать, что у неё тоже есть право на пространство и покой. Могла собирать свои вещи по углам, отвоёвывать каждую полку, защищать чашки, подушки, полотенца, тишину.
И вдруг поняла, что больше не хочет жить как человек, который всё время обороняется.
Она уйдёт не потому, что проиграла.
Она уйдёт потому, что выбирает себя и спокойствие.
Утром Вера написала Матвею — старому знакомому, который недавно вернулся в город и как раз искал жильё. Матвей был человеком строгих привычек. Он любил расписания, подписанные коробки, чистые поверхности и правила, понятные всем без исключения. В этом они с Верой были похожи, только Матвей доводил порядок почти до железной системы.
«Есть комната в большой квартире, — написала она. — Условие одно: порядок устанавливаешь ты. Чёткий. Без уступок».
Ответ пришёл быстро:
