До суда оставалось два месяца. Это время стало для Марты и Тараса странным промежутком между прошлой жизнью и будущей, которое ещё не обрело форму. Днём они решали практические вопросы: врачи, документы, встречи со следователем, консультации с адвокатом. Вечерами учились снова разговаривать без тени Галины Андреевны между ними.
В эти недели они почти не строили планов дальше ближайшего дня. Марта училась ходить по квартире без головокружения, есть без отвращения к сладким напиткам, засыпать без страха не проснуться. Тарас учился не заполнять каждую паузу извинениями. Сначала он говорил «прости» так часто, что это слово теряло вес. Потом Марта попросила его не повторять его автоматически, а делать то, что важнее: слушать, замечать, не отмахиваться.
Он старался. Иногда ошибался, иногда слишком суетился, иногда замирал от собственного бессилия. Но впервые за три года Марта видела не мужчину, разрывающегося между женой и матерью, а мужа, который выбрал их общий дом и больше не ищет оправданий чужой жестокости.
Вечерами, когда за окном темнело, они учились говорить о будущем маленькими фразами. Не «всё будет хорошо» — эта фраза после пережитого звучала пусто, — а «завтра сходим к врачу», «на выходных переставим шкаф», «купим новые чашки». Простые планы возвращали ощущение, что жизнь состоит не только из угроз и следственных протоколов. Иногда Марта ловила себя на том, что впервые за долгое время выбирает занавески не с мыслью, понравилось бы это свекрови или нет, а просто потому, что ей хочется света.
— Я иногда ловлю себя на том, что жду её звонка, — признался Тарас. — Телефон молчит, а мне всё равно кажется, что сейчас начнётся: сердце, давление, одиночество.
— Я тоже жду, — тихо сказала Марта. — Только не звонка. Подвоха. Будто дверь снова откроется, и она войдёт с очередной жалобой.
Психолог, к которому они начали ходить, называл это последствиями долгого давления. Марта привыкла быть настороже, Тарас — испытывать вину за любое несогласие с матерью. Теперь им приходилось разбирать эту привычку по нитке: где забота, где манипуляция, где любовь, а где страх потерять контроль.
Следствие тем временем обрастало подробностями. Дневники Галины Андреевны оказались самыми тяжёлыми доказательствами. В них она годами записывала обиды, подозрения, фантазии о врагах семьи. Оксана Ткаченко в старых записях называлась разлучницей, недостойной Павла. Марта в новых — повторением той же угрозы. Фразы отличались, но смысл был одинаков: «убрать», «вернуть», «спасти».
Раиса Климчук сотрудничала со следствием. Она утверждала, что не верила, будто Галина Андреевна действительно решится на убийство, но переписка и записи разговоров показывали другое. Раиса помогала доставать препараты, советовала, как растворить таблетки, обсуждала, что говорить медикам. За это ей тоже грозил срок.
Марта пыталась не читать новости, но заголовки всё равно попадались знакомым, коллегам, студентам. В учебном заведении, куда она постепенно возвращалась, на неё смотрели осторожно. Кто-то сочувствовал, кто-то шептался, кто-то делал вид, что ничего не произошло. Больше всего её утомляла не чужая бестактность, а необходимость снова и снова ощущать себя потерпевшей, хотя она хотела быть просто живой женщиной, которая возвращается к работе.
Накануне суда Тарас долго стоял у окна.
— Я не знаю, смогу ли смотреть на неё.
— Не смотри, если не сможешь.
— А если она снова начнёт звать меня сынком?
Марта подошла и взяла его за руку.
— Тогда помни, что сыновняя любовь не обязывает закрывать глаза на зло.
Он кивнул, но Марта видела: внутри него всё ещё борются мальчик, привыкший бежать на материнский зов, и взрослый мужчина, который едва не потерял жену. Утром им предстояло войти в зал суда и окончательно встретиться с тем, от чего они больше не могли отворачиваться…
