— Сядь.
Елена не села. Ее руки дрожали, но голос был слышен.
— Александр не был биологическим отцом Павла. Я знала. Моя мать знала. Мы использовали запись в свидетельстве и его страх перед семьей, чтобы получать деньги.
В зале стало тихо.
Павел побледнел и опустил голову.
Светлана Ивановна вскочила.
— Она больна! Она под давлением!
Судья строго попросила ее сесть.
Елена продолжала, глядя не на мать, а на стол перед собой:
— Когда я забеременела, я не знала точно, от кого ребенок. Александр тогда уже был женат, но я убедила себя, что он уйдет. После рождения он согласился записать Павла на себя, потому что я плакала, просила, говорила, что иначе не справлюсь. Потом он сделал экспертизу. Хотел уйти. Мама сказала, что мы не дадим ему спокойно жить. Я… я согласилась. Сначала думала, временно. Потом стало поздно.
— Замолчи! — прошипела Светлана Ивановна.
Елена вздрогнула, но не замолчала.
— После его смерти мама решила, что мы должны получить часть наследства. Я не хотела идти к Марии Викторовне. Но пошла. Я виновата. Перед ней, перед Анной, перед Павлом. Я готова подписать отказ от требований и передать расписки, которые у меня есть.
Мария сидела неподвижно. У нее в ушах шумело. Она смотрела на Елену и не могла понять, что чувствует: злость, жалость, презрение, благодарность. Все смешалось.
Павел вышел из зала сразу после заседания. Мария догнала его в коридоре.
— Павел.
Он остановился, не оборачиваясь.
— Не надо, — сказал он.
— Я ничего не буду говорить про суд.
Он повернулся. Глаза были красные.
— Знаете, что самое мерзкое? Я всю жизнь думал, что он просто занят. Что у него работа, больная жена, сложная семья. Я его оправдывал. А оказывается, все взрослые вокруг знали больше меня. Все решали, кем мне быть. Сыном, не сыном, наследником, помехой.
Мария медленно кивнула.
— Да.
— Я его ненавижу.
Она не стала спорить.
— И люблю, — добавил Павел почти шепотом. — И за это тоже ненавижу.
Мария почувствовала, как к горлу подступает ком.
— Это пройдет не сразу.
— А у вас прошло?
Она посмотрела в окно коридора, где за мутным стеклом качались голые ветки.
— Нет.
Он кивнул, будто другого ответа и не ждал.
Суд признал, что Павел не является наследником Александра. Требования Светланы Ивановны были отклонены. Запись об отцовстве подлежала оспариванию в установленном порядке, и юрист объяснила Павлу отдельно, что это не стирает его детство и не отнимает его воспоминаний, но юридически ставит точку в наследственном споре.
Светлана Ивановна после решения устроила скандал прямо у здания суда. Кричала, что все куплено, что Елена предательница, что Мария еще пожалеет. Павел взял мать под руку и увел к остановке. Елена шла, опустив голову. Светлана Ивановна осталась на ступенях одна, маленькая, злая, с перекошенным лицом. Ее крики постепенно стихли за шумом машин и хлопаньем дверей.
Наследственное дело завершилось через несколько месяцев. Квартира осталась Марии и Анне. Дачу они сначала хотели продать: слишком много было связано с Александром. Но весной Мария поехала туда одна.
Домик встретил ее запахом сырости, мышиным шорохом в углу и пыльными занавесками. На веранде стоял старый стол, который Александр когда-то красил зеленой краской. Краска облупилась. Мария провела ладонью по шершавой поверхности и вдруг вспомнила, как Анна маленькая спала здесь днем на раскладушке, как Александр носил воду из колонки, как они жарили кабачки на старой плитке и смеялись, потому что соль отсырела комком.
Не все было ложью. Эта мысль пришла тихо и испугала ее.
Ложь была огромной, страшной, разрушительной. Но были и настоящие дни. Настоящий смех Анны. Настоящая усталость после прополки. Настоящий чай на веранде. Настоящая рука Александра на ее плече, когда она плакала после смерти отца. Если вычеркнуть все, не останется ее собственной жизни.
Мария открыла окна. Холодный воздух ворвался в дом. Она сняла старые занавески, вытряхнула коврики, выбросила из шкафчика засохшие крупы. Потом села на крыльцо и впервые за долгое время заплакала спокойно. Не от ужаса, не от ярости, а от того, что боль наконец стала частью прошлого, а не ножом у горла.
Анна приехала вечером с пакетами и двумя рассадными ящиками.
— Я решила, что помидоры сами себя не посадят, — сказала она, будто ничего особенного.
Мария улыбнулась. Слабой, непривычной улыбкой.
— Ты же ненавидишь грядки…
