— Назар, хватит.
— Нет. Дай договорить. Когда Руслан приставил ко мне пистолет на складе, я впервые понял, что такое беспомощность. И тогда понял, что ты жила с этим чувством все эти месяцы. По моей вине.
Сирена послышалась вдалеке. Назар повернул голову, потом снова посмотрел на меня.
— Если бы можно было вернуться, я бы выбрал бедность, позор, что угодно. Только не тот дом. Не тот стол. Не ту дверь.
Я плакала. Я уже не любила его как мужа, но в нем оставался человек, с которым была связана моя молодость, мои надежды, годы жизни. Полностью отрезать это оказалось невозможно.
Он достал из кармана конверт и протянул мне.
— Здесь счета. И все деньги, которые я получил от отца. Передай пострадавшим. Пусть хоть это будет правильно.
— Назар, не делай этого.
Он отступил к краю.
— Впервые я хочу поступить не как трус.
— Назар!
Я бросилась вперед, но он уже разжал руки и шагнул назад.
Мой крик утонул в ветре. Я ударилась коленями о холодный бетон, подползла к краю и увидела только взбешенную воду, белую пену и темные камни. Его уже не было видно.
Сзади бежали люди. Ярослав Сергеевич схватил меня за плечи, кто-то вызывал спасателей, кто-то кричал в рацию. А я смотрела вниз и не могла даже плакать. Внутри снова была та самая пустота, только теперь в ней звучал шум моря.
Через час тело Назара нашли недалеко от берега, между камнями. Когда его подняли, приехала Галина Степановна. Она увидела сына и упала без сознания прямо на мокрый песок.
В тот момент я поняла, что за зло иногда платят не только тюрьмой, не только деньгами и позором. Иногда расплата проходит через жизни тех, кого еще недавно называли родными.
Похороны Назара были тихими. Не было тех важных людей, которые раньше приходили в их дом, жали руку Богдану Романовичу, говорили о проектах и перспективах. Не было громких речей. Только несколько родственников, запах ладана, плач Галины Степановны и фотография Назара, на которой он еще улыбался так, будто впереди у него обычная жизнь.
Я пришла. Не как жена. Не как человек, который простил. Я пришла проститься с частью своей жизни, которая умерла раньше него, но всё еще болела во мне.
Галина Степановна сидела рядом с фотографией сына. Волосы у нее за эти недели заметно поседели. Увидев меня, она тихо сказала:
— Олеся.
Я села рядом. Мы долго молчали. Любые слова были бы лишними.
Потом она протянула мне маленькую деревянную шкатулку.
— Он оставил для тебя.
Внутри лежало его обручальное кольцо и сложенное письмо. Я узнала почерк сразу. Руки задрожали, когда я развернула лист.
«Олеся, если ты читаешь это, значит, у меня не хватило смелости жить дальше. Я знаю, что был трусом. Больше всего я жалею не о том, что однажды оступился, а о том, что, поняв это, не остановился сразу. Я думал, что если не делаю зло своими руками, у меня еще есть путь назад. Но молчать, когда страдает человек, которого любишь, — тоже жестокость. Я не прошу прощения. Я только надеюсь, что когда-нибудь, вспоминая обо мне, ты сможешь вспомнить не того, кто закрыл дверь, а того, кто ждал тебя под дождем у работы. Деньги отдай тем, кому мы причинили боль. А ты живи. Хорошо живи. На этот раз я отпускаю тебя по-настоящему».
Я дочитала, и слезы упали на бумагу. Бывает, человек понимает всё слишком поздно. И жизнь уже не дает ему времени исправить.
После похорон Галина Степановна продала дом и уехала в тихое место подальше от города. Перед отъездом она попросила меня встретиться. Мы сидели в маленьком кафе возле автовокзала. Она стала совсем худой, руки похожи на тонкие ветки, глаза выцветшие.
— Я знаю, ты никогда не забудешь, — сказала она.
Я молчала.
— Я тоже.
Потом она достала сберегательную книжку.
— Это мои личные накопления. Возьми.
Я отодвинула ее руку.
— Не надо.
Она заплакала.
— Мне больше нечем искупить.
— Это не искупается деньгами…
