После гибели сына я растила троих внуков, но в его пустом доме встретила подростка

Едва началось заседание, заговорили о новых материалах. В отношении Тимофея Дубровского и Богдана Аркадьевича Лисовского шло разбирательство: подделка документов, присвоение денег, попытка предъявить суду подложные бумаги. Назвали Зою Романовну, перечислили переданные ею документы, упомянули сведения о том, как их оформляли. Адвокат Светланы попросил дать ему время разобраться в новых обстоятельствах. Рассмотрение отложили на пятнадцать дней.

Богдан прошёл по коридору мимо меня, не оглянувшись. Прижимая телефон к уху, он говорил тихо, но сердито. Светлана осталась неподалёку. Мне показалось, она собирается подойти: смотрела на меня, даже открыла рот. Однако так ничего и не произнесла. Прикрыла лицо ладонью и поспешила к выходу.

— По-моему, она не всё знала, — сказала я Степану Григорьевичу, когда мы дошли до машины.

— Раиса, оснований утверждать это у нас пока нет.

— Да, я понимаю. Но вы заметили, как она руку вырвала?

— Заметил, — он устало улыбнулся. — Только догадками мы ничего не докажем. Нужны бумаги, нужны показания.

Я кивнула. И всё же мне не давала покоя мысль: возможно, Светлана лишь сейчас начала понимать, что происходит.

На следующий вечер я дождалась, пока дети уснут, проверила, горит ли в коридоре свет для Лиды, и устроилась на кухне с чаем. Кирилл тоже уже лёг. Можно было посидеть в тишине. Я грела ладони о чашку и только теперь ощущала, сколько усталости накопилось за эти дни.

В дверь несколько раз тихо постучали. Звонком не воспользовались. На часах было без четверти час ночи. Я подошла к двери и посмотрела в глазок.

Светлана стояла одна. Волосы наспех собраны, лицо распухло от слёз, вместо костюма — обыкновенная кофта. К груди она обеими руками прижимала большой коричневый конверт, перегнутый пополам.

— Раиса, впусти меня, пожалуйста. А то ещё передумаю, — попросила она, подняв глаза к двери.

Я отворила, но приветствия не услышала. Светлана заплакала, пыталась заговорить и не могла, продолжая держать конверт у груди. Я посторонилась.

— Иди на кухню. Дети уже спят.

Она прошла за мной и присела на самый край стула. Я достала ещё одну чашку, поставила чайник. Вопросы могли подождать, пока она немного успокоится. Наконец Светлана опустила конверт на колени, провела ладонями по лицу и посмотрела на меня.

— О деньгах я ничего не знала, Раиса. И о том, что долг поддельный, тоже. Памятью Зинаиды клянусь.

— Тогда что тебе было известно? — спросила я, садясь напротив.

— Всё со слов Богдана. Он уверял, что Максим связался с какими-то рискованными делами и задолжал Тимофею. А ты не понимаешь, какая беда надвигается. Говорил: человек ты хороший, только пожилой, обмануть тебя легко. Если мы не вмешаемся, детям от наследства ничего не достанется.

Я не перебивала. Вспоминала её звонок, рассуждения о моём возрасте, о том, как плохо внукам в моём доме.

— После смерти Зинаиды я сама себя не помнила, — продолжала Светлана. — А от него только и слышала: детей спасать нужно, домом заниматься, действовать. Я и ухватилась. С этими бумагами хоть не думала беспрерывно о похоронах. Казалось, делаю что-то для сестры. — Она опустила взгляд. — Теперь вижу, что наделала.

— А почему теперь ты решила, что Богдан лгал?

Светлана переложила конверт с колен на стол.

— После суда вчера он вернулся сам не свой. Ночью жёг во дворе документы, в мангале. Я притворялась спящей, а сама смотрела в окно. Зачем среди ночи сжигать бумаги? — Я взглянула на конверт, а она продолжила: — Утром он уехал. Я зашла в кабинет. Сейф открыт, внутри почти ничего — выгребал всё впопыхах. Стала смотреть в шкафу и нашла папку, провалившуюся за ящик. Её он проглядел.

Из раскрытого конверта она вынула листы. На первом снова и снова было выведено: «Максим Мельник». Ниже рядами шли подписи. Я подвинула бумагу к себе. В начале буквы не слушались руки, росчерк получался длиннее, чем нужно. Дальше сходство усиливалось. К листам был прикреплён старый документ с настоящей подписью сына — образец, по которому кто-то учился её воспроизводить. Последние строки повторяли ту аккуратную подпись, что стояла под обязательством о двухмиллионном долге.