На ней была та же куртка, в которой её забирали, но под ней — нормальная одежда, переданная адвокатом. Клим стоял у машины. Выглядел он хуже, чем пытался показать: бледность, тёмные круги под глазами, рука всё ещё берегла раненый бок.
— Вы выглядите лучше, — сказал он.
— А вы хуже.
Он неожиданно рассмеялся. Негромко, но по-настоящему. Это был первый живой звук за много дней.
— Садитесь. Нужно обсудить дальше.
Машина тронулась. За окном плыл обычный город: люди у остановок, витрины, утренний пар над крышами. Марина смотрела на всё это как на язык, который когда-то знала, но успела забыть.
— Дело пересматривают? — спросила она.
— Официально. Назначат экспертизу, заново опросят свидетелей. Марущак уже дал показания при прокуроре.
— Это займёт время.
— Да.
— А совет?
— В четверг. Я хочу, чтобы вы были там.
Она повернулась к нему.
— Зачем?
— Потому что всё связано: Горобец, земельная схема, Остап, моё похищение, ваш приговор. Вы не посторонняя. Вы часть этой истории.
— Формально я всё ещё осуждённая.
— Формально вы свидетель по делу о преступлении против меня. Это другой статус.
Он посмотрел прямо.
— Придёте?
Марина молчала долго.
— Приду, — сказала она, и город за окном на мгновение перестал казаться чужим…
После освобождения её поселили в тихой гостинице неподалёку от офиса. Номер был скромный, чистый, с видом на замёрзшую реку. Марина долго стояла у окна, не включая свет. Три года — это не просто срок. Это привычка ждать плохого даже в тишине, просыпаться раньше шагов в коридоре и не доверять ни одной закрытой двери.
— Клим, — сказала она в машине перед этим, — ваша компания была в той схеме.
— Да.
— Вы не организовывали её и могли не знать деталей.
— Мог.
— Но могли узнать раньше, если бы копнули глубже.
Он не стал защищаться.
— Да. Мог.
— Это не снимает ответственности.
— Не снимает.
Он смотрел прямо, без привычного делового щита.
— Поэтому я здесь, а не в самолёте куда-нибудь подальше.
Тогда Марина снова сказала «хорошо». Второй раз — почти без сопротивления.
Во вторник пришла новость: Денис Горобец подал заявление. Не полное признание, а осторожное, выверенное. Он признавал давление на ход дела Марины, признавал нарушения при сборе материалов, но отрицал умысел в смерти Ковалюка и прямую связь с Остапом. Этого было мало. Этого было недостаточно для справедливости. Но для системы, где даже трещина в стене считается прорывом, это стало началом.
Макар Литвин позвонил Марине.
— Он частично раскололся. Позиция слабая, но суд теперь быстрее закрепит ваше освобождение на время пересмотра дела. Возможно, уже в пятницу.
— А совет — послезавтра.
— Да. Поэтому Остап торопится.
— А Горобец чего хочет?
— Сделки. Он готов дать показания против посредника Остапа в обмен на смягчение.
— Против Остапа?
— Прямо — против посредника. Косвенно — против него.
— Слабо.
— Но это начало.
Марина устало закрыла глаза.
— Я хочу знать одно. Если он пойдёт на сделку, он всё равно ответит за то, что сделал со мной?
— За фальсификацию, превышение полномочий, давление — да. Срок может быть меньше, но наказание будет.
— Тогда ладно.
Она положила трубку. Почти сразу телефон завибрировал снова. Номер был незнакомый.
— Марина Петровна? — голос мужчины был спокойным и немолодым. — Вас беспокоит Остап Андреевич Бойко. Мы лично не знакомы.
Она промолчала.
— Я хотел бы встретиться сегодня вечером. У меня есть предложение, которое вам стоит выслушать.
— В моих интересах?
— В наших обоих.
— У нас нет общих интересов, Остап Андреевич.
Она сбросила вызов и сразу набрала Клима. Впервые за долгое время рука у неё не дрожала…
