— Давай, помогай. Сам тоже двигайся.
Богдан опёрся здоровым локтем и оттолкнулся. Марина потянула ещё раз. Они продвигались понемногу, останавливаясь лишь на короткий вдох; край порога казался непропорционально большим препятствием для такого маленького расстояния. Наконец оба оказались внутри.
Она бросилась обратно за креслом, втащила его и нажала кнопку блокировки. Стальная дверь закрылась, один за другим сработали четыре засова. Только после последнего щелчка Марина позволила себе отойти от входа.
Убежище было тесным: три метра на три, титановые стены, холодный пол. Загорелся синий аварийный свет. Загудела отдельная вентиляция, подавая в тесное помещение чистый воздух.
Марина сползла вдоль стены, подтянула колени и закрыла лицо руками. Теперь дрожь уже нельзя было удержать. Тряслись плечи, ноги, пальцы; она попыталась глубже вдохнуть, но дыхание снова сбилось. Всё то, на что не было времени в коридоре, настигло её сразу.
Богдан лежал в паре метров от неё. Кресло стояло рядом, однако он даже не пытался добраться до сиденья. Он смотрел, как она прячет лицо, видел красную ссадину вдоль челюсти и мелкое, непрерывное движение плеч.
За годы власти он научился узнавать страх в других людях и пользоваться им. Сам испытывал его тоже, но такого — короткого, полного ужаса в миг, когда ствол дробовика повернулся к Марине, — прежде не знал. Собственная беспомощность, от которой он прятался полгода, оказалась менее страшной, чем возможность не успеть закрыть её.
Он подтянулся к стене. Передвигаться по полу было неловко, больно, медленно; раньше одного представления о том, как это выглядит со стороны, хватило бы для ярости. Сейчас Богдан думал только о расстоянии до неё. Он преодолел его, сел рядом и прислонился спиной к холодному металлу.
Большая ладонь осторожно обхватила её запястья. Он отвёл руки от лица.
— Марина, взгляни сюда.
Она подняла голову. Слёзы стояли в глазах, но губы оставались упрямо сжатыми. Даже теперь она словно пыталась справиться сама и сердилась на тело, которое выдавало её страх.
— Всё ещё дрожишь, — сказал он тихо.
— По мне до этой ночи никто не стрелял. В списке моих умений такого не было.
Она попыталась усмехнуться, но звук застрял в горле. Богдан провёл большим пальцем возле ссадины на её челюсти. После грохота, рывков и ударов эта осторожность ощущалась почти неправдоподобной.
— Я не хотел подвергать тебя такому риску.
— А я сказала, что мы вместе. Я не оставляю людей. Даже несчастных упрямцев, которые командуют бандитами и швыряют в меня посудой.
Привычной резкости в её голосе больше не было. Марина устало подалась к его ладони, перестав удерживать ту ровную осанку, с которой весь день доказывала, что выдержит. Богдан медленно выдохнул. Смотреть на её слабость оказалось не стыдно и не мучительно. Ему хотелось только, чтобы она могла больше ничего не доказывать.
Теперь он ясно понимал то, чему долго сопротивлялся. Марина не пыталась отнять часть его власти, воспользоваться доступом к нему или выторговать себе лучшее место. Ей было нужно, чтобы он остался жив. Такое простое желание он привык искать за чужими словами напрасно.
— Без тебя я бы оттуда не выбрался.
— А без тебя меня бы застрелили.
Она посмотрела на его плечо. Рубашка порвалась при падении; под тканью возле ключицы темнел быстро наливающийся синяк.
— Ты же не мог встать. И всё равно бросился меня закрывать.
Богдан осторожно положил ладонь ей на затылок, приблизил лицо. Слова выходили неровно; он произносил их хриплым, прерывающимся шёпотом.
— Если бы я тебя там потерял… Мне уже было бы безразлично, попадёт в меня следующая пуля или нет.
Он поцеловал её прежде, чем она ответила. Марина вцепилась в его рубашку и притянула ближе. Они целовались отчаянно, ещё не умея отделить пережитый ужас от облегчения, проверяя прикосновениями, что другой действительно рядом, живой и тёплый.
От этого ничего не исправилось мгновенно. Ноги Богдана оставались неподвижными. Дом снаружи всё ещё атаковали, власть приходилось удерживать, плечо болело. Но в холодном свете тесного убежища он больше не чувствовал себя человеком, которому не за что держаться. Марина оставалась рядом, и впервые за долгие месяцы этого было достаточно, чтобы захотеть жить дальше.
В 3:14 из настенной радиопанели донёсся треск. Затем сквозь помехи пробился голос Мельника, усталый, но уверенный:
— Босс, территорию вернули. Нападавших больше нет. Четверых наших потеряли, штурмовую группу уничтожили. Всё закончилось.
Богдан уже сидел в кресле, положив оружие на колени. Нажал кнопку передачи.
— С домом что?
— Повреждения серьёзные, но восстановить можно. Я возле выхода из восточного коридора. Открывай.
Богдан не сразу двинулся к двери. Посмотрел на Марину, сидевшую в углу с подтянутыми коленями. Она следила за ним спокойно, будто теперь, когда непосредственная опасность отступила, пыталась понять, как им обоим выйти из этой маленькой комнаты в прежний мир.
— Готова выходить?
Марина чуть подняла подбородок.
— Тебе предстоит перед ними появиться. Ты готов?
Он кивнул. Подъехал к клавиатуре, ввёл код. Засовы ушли в пазы, тяжёлая дверь распахнулась, и в убежище проник свет из коридора.
Остап ждал с опущенной винтовкой. За его спиной виднелись стены, испещрённые пулями, повреждённая отделка, тёмные разводы на ковровой дорожке. Тела уже унесли, но от этого последствия боя не стали менее заметными. Дом, ещё недавно казавшийся неприступным, был искалечен.
Мельник посмотрел на Богдана, перевёл взгляд на Марину и вновь вернулся к хозяину. По его лицу нельзя было понять, что именно он заметил.
— Особняку досталось.
— Приведём в порядок, — ответил Богдан, выезжая из убежища.
За последние полгода Остап привык слышать в его голосе то раздражение, то усталую пустоту. Сейчас в нём появилась прежняя уверенность, но без надрыва, которым он пытался её заменить. Богдан больше не выдавливал из себя распоряжения, чтобы доказать право их отдавать.
— На завтра собери оставшихся руководителей. К полудню. Отказ явиться буду считать выступлением против меня. Пусть каждый заранее понимает, что за этим последует.
— Сделаю, босс.
Марина вышла следом. Верхняя лампа мигала, и её лицо попеременно оказывалось то ярко освещённым, то почти тёмным. Богдан остановил кресло и обернулся к ней, хотя следующая просьба была обращена к Остапу:
— Выпиши Марине чек на восемьдесят две тысячи. Проследи, чтобы к утру все её долги были погашены.
Она резко подняла голову. Только что обретённое спокойствие исчезло; взгляд стал жёстким и настороженным.
— Богдан, мы ведь уже говорили об этом. Деньги за то, чтобы я ушла, мне не нужны.
— Это не плата за уход. Но горничной ты здесь больше не работаешь.
Остап приподнял бровь и немного отступил. Марина почти не заметила этого движения. Слова Богдана ударили неожиданно больно: после коридора, после его рук и того, что произошло за стальной дверью, он всё-таки решил отослать её…
