— Сто тысяч?
— Восемьдесят отдашь, двадцать останется. Этого хватит, чтобы выбраться отсюда и начать в другом месте. Уезжай подальше. Из города тоже.
Марина смотрела на бумагу, которую он держал совершенно спокойно. Восемьдесят тысяч переставали быть долгом, двадцать превращались в возможность не хвататься за первую попавшуюся работу. Всё, о чём она думала в автобусах, на чужих кухнях, перед сном, вдруг помещалось в его руке.
Она знала, откуда у него такие деньги. Знала, что за лёгкостью этого жеста стоят вымогательство и чужие смерти. И всё же пальцы потянулись к краю чека — слишком долго ей хотелось хотя бы представить день, в котором больше никому ничего не нужно отдавать.
Марина коснулась бумаги и отодвинула его руку.
— Не возьму.
Он нахмурился, не сразу поняв её отказ.
— Здесь нет подвоха. Считай выплатой при увольнении. Возьми, не усложняй.
— А я не хочу, чтобы вы от меня откупались.
Голос сорвался на хрип, но она продолжила, уже не стараясь казаться спокойной:
— Я не защищала вас от Вадима ради денег. И тарелки ваши собирала не в ожидании большого выигрыша. Сначала это была работа. А потом мне стало не всё равно, останетесь вы живы или нет. Не знаю, зачем мне это понадобилось, но это так. Если сейчас соглашусь, получится, что и меня можно было купить. Нельзя.
Богдан держал чек ещё несколько секунд. Он не привык к отказам — тем более когда сам предлагал такую сумму. А она не торговалась: Марина стояла перед ним в выцветших джинсах и потёртых ботинках, со следами чужих пальцев на шее, и отталкивала сумму, способную решить её беды.
Он посмотрел на бумагу, сложил её и спрятал. В этой женщине, у которой почти ничего не было, нашлось то, над чем его деньги не имели власти. Это и притягивало, и пугало сильнее, чем он хотел признавать.
— Невозможное у тебя упрямство.
— Без него не прожить. С уступчивыми слишком мало считаются.
На этот раз он подъехал ближе медленно. Протянул руку уже без чека и осторожно обхватил её запястье. Под большим пальцем часто бился пульс. Марина посмотрела на его ладонь, затем на лицо…
