Минус двадцать два. Марина вдохнула. Воздух обжег горло и застрял в груди.
Мазут, промерзшая щебенка, смола шпал. Запах железной дороги зимой, густой и мертвый. Второй железнодорожник протянул руку.
«Сумку для осмотра, на минуту». Марина сжала ручку, посмотрела на первого, на второго, на человека в штатском. Тот смотрел мимо, в темноту, на лес, на кромку сугроба вдоль насыпи, как будто ее здесь не было.
— Документы осмотра, — сказала Марина. — Покажите распоряжение. Первый забрал сумку.
Не вырвал. Снял с плеча одним плавным движением, как снимают вещь с вешалки. Профессионально, без усилия.
Марина дернулась, но второй уже стоял между ней и ступенькой вагона. Тамбур закрылся. Лязгнул засов.
Состав дернулся одним коротким рывком и пошел, медленно, тяжело набирая ход. Колеса провернулись раз, два, три, и поезд потянулся вперед, на запад, к узловой станции, а затем в столицу. Марина стояла на щебенке между рельсами.
Фонарь проводницы мелькнул в тамбурном окне последнего вагона. Желтый квадрат на секунду, потом темнота. Откуда-то из середины состава донесся кашель.
Сонный, домашний, ничейный. Уехал вместе с поездом. Тишина.
Такая, какой в городе не бывает. Ни мотора, ни голоса, ни провода. Только легкий скрип.
Мороз сжимал рельс, и металл постанывал. Справа стена леса, черная, без единого просвета. Слева то же самое.
Рельсы уходили в обе стороны и растворялись в темноте через 30 метров. Километровый столб. Бетонный, косой, с облупленной краской.
Цифра 40. Сороковой километр от узловой станции. Марина прижала руки к бокам.
Пальцы уже немели, перчатки остались в сумке. Пальто демисезонное, городское, на одном слое синтепона. Шапки нет.
Шарф на шее, но тонкий. Она стояла и слышала, как стучат зубы. Свои собственные.
Частой мелкой дробью, которую невозможно остановить. Первая мысль была не «за что?». Первая мысль была: кто подписал приказ на остановку.
Техническая остановка состава на перегоне — это не решение проводницы и не самодеятельность двух мужчин в бушлатах. Для нее требовалось распоряжение как минимум начальника линейного отделения, согласованное с диспетчером участка. Бумага.
Подпись. Печать. Следовательский автоматизм сработал раньше страха.
Мозг начал раскладывать по полочкам то, что тело еще не успело осознать. Вторая мысль пришла через минуту, когда мороз добрался до колен, и пальцы перестали сгибаться. Они не убили.
Могли. В тамбуре, на платформе, в лесу. Не убили.
Значит, приказа убивать не было. Значит, кто-то решил, что достаточно напугать. Выбросить, забрать дело, оставить на морозе, и она замолчит.
Как замолкали десятки других. Как замолкал каждый, кому давали понять. Огни хвостового вагона давно исчезли.
Рельсы уходили в обе стороны. На запад — к узловой станции, на восток — к соседней станции. Она не знала, в какую сторону ближе жилье.
Она не знала, дойдет ли вообще. Она знала одно — ей дали жить, и это была их ошибка. Марина пошла на восток.
Не потому, что знала, где ближайшее жилье. Она просто выбрала направление и двинулась по инерции. Шпалы под сапогами были промерзшие, скользкие от инея, и каблуки соскальзывали с деревянного бруса на щебенку между рельсами.
На третьем шаге она поняла, что идти по шпалам нельзя. Расстояние между ними короче нормального шага, и через пятьдесят метров начинаешь спотыкаться. Перешла на обочину насыпи.
Снег неглубокий, утоптанный ветром, но сапоги проваливались по щиколотку. Мороз работал быстро. Через пять минут перестала чувствовать пальцы на руках.
Сунула их в карманы пальто, но карманы были тонкие, с подкладкой из синтетической ткани, и тепла в них не было. Через десять минут онемели мочки ушей. Шарф она подтянула на голову, замотала вокруг лба и ушей, оставив только глаза.
Пальто на одном слое синтепона — городская мода, осенний фасон — пропускало холод так, будто его не было вовсе. Километровый столб сорок один вынырнул из темноты через пятнадцать минут ходьбы. Бетонный, покосившийся, с облупленной краской.
Марина прошла мимо и начала считать. Сорок один есть. Значит, от точки, где ее выбросили, она прошла один километр.
До соседней станции было неизвестно сколько. Пешком до нее можно было и не дойти, но между станциями должны быть обходческие будки. Она помнила из институтского курса по транспортному праву.
Один обходчик на пять-семь километров пути. Значит, будка через четыре-шесть столбиков. Если она стоит.
Если обходчик на месте. Если он откроет. Сорок два…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
