Она закрыла глаза.
— Стыдно. Как признать, что я разрушила семью ради этого? И ещё договор. Если уйду неправильно, останусь почти ни с чем.
Я пододвинула к ней мамин дневник.
— Прочитай всё.
Алина читала долго. Слёзы падали на страницы. Когда она подняла голову, её лицо было открытым, без привычной защиты.
— Она всё понимала, да?
— Мама всегда видела больше, чем мы думали.
— Я столько лет себя ненавижу, — прошептала Алина. — Каждый раз, когда она говорила о тебе, о твоей работе, о твоей новой жизни, мне было стыдно. Я делала вид, что у меня всё прекрасно, потому что иначе пришлось бы признать: я украла не счастье, а пустоту.
Она сказала, что уже тайно консультируется с адвокатом и собирается подать на развод, когда это будет безопасно. Я слушала и чувствовала странную смесь облегчения, жалости и усталости. Человек, причинивший мне страшную боль, сам стоял среди развалин.
— Я не прошу, чтобы ты простила меня сейчас, — сказала она. — Я не заслужила быстрого прощения. Но ты должна была знать правду.
В тот вечер мы вместе разбирали мамины вещи. Плакали, вспоминали, иногда даже смеялись. Алина вспомнила, как мама пекла два вида печенья: мне — с шоколадной крошкой, ей — сахарное. Я вспомнила записки в ланчбоксах, ни одна из которых не повторялась. Это не было исцелением. Боль не исчезла. Но между нами будто появилась тонкая доска над пропастью.
— Что ты будешь делать? — спросила я, когда Алина собралась уходить.
— Подам на развод, когда адвокат скажет, что пора. Сниму небольшую квартиру. Найду работу. Начну сначала.
— А я вернусь домой. К Владиславу.
Она посмотрела на меня внимательно…
