На кладбище моросил дождь. Максим стоял чуть в стороне и время от времени смотрел на часы. Алина была возле отца — тихая, сосредоточенная, без прежней показной уверенности. На поминках в родительском доме собрались родственники и знакомые. Максим пил больше, чем следовало, и заметно нервничал, особенно когда деловые гости разговаривали с Владиславом о проектах. Краем уха я услышала упоминания о проблемах в бизнесе Максима. Похоже, рассказы Алины о блестящей жизни были только фасадом.
Я держалась так, как хотела бы мама: спокойно, достойно, без сцен. Ради отца. Ради памяти женщины, которая всю жизнь пыталась нас соединить. В какой-то момент я поймала взгляд Алины с другого конца комнаты. В нём уже не было вызова. Только усталость и что-то похожее на просьбу.
На следующий день Владиславу пришлось вернуться в новый город: важное заседание совета директоров нельзя было перенести. Он собирал вещи и всё время поглядывал на меня.
— Ты уверена, что справишься?
— Папе нужно помочь разобрать мамины вещи. Я останусь на пару дней. Со мной всё будет хорошо.
Проводив его, я вернулась в родительский дом. Отец сидел в мамином саду с альбомом на коленях.
— Она всё подписывала, — сказал он, показывая аккуратные строки под фотографиями. — Говорила, что однажды нам будет важно помнить, кто есть кто.
Днём я начала разбирать её шкаф. Каждое платье открывало дверь в воспоминание: синее — мой выпускной, цветочное — воскресные обеды, серое — первая помолвка. Я говорила с мамой вслух, рассказывала о Владиславе, о нашем доме, о том, что мне всё ещё больно. В прикроватной тумбочке нашла дневник в мягкой кожаной обложке. Записи за много лет. Много страниц о нас с Алиной, о маминой надежде, что мы когда-нибудь перестанем быть чужими.
Последняя запись была сделана за две недели до смерти. Мама писала, что её самое большое сожаление — уйти, не успев помирить дочерей. Что она всю жизнь умела чинить порванное, но с нами не справилась. Что молится, чтобы мы однажды нашли дорогу друг к другу.
Звонок в дверь заставил меня вздрогнуть. Я вытерла лицо и выглянула в окно. На крыльце стояла Алина. Одна. Без Максима. Отец ушёл к брату на ужин, и в доме, где мы выросли, остались только мы.
— Привет, — сказала она, когда я открыла. — Можно войти?
Я молча провела её на кухню и поставила кофе. Алина села за стол, сложив руки перед собой. Без Максима она казалась меньше, тише, настоящей.
— Где он? — спросила я.
— Дома. Он не знает, что я пришла. Я сказала, что мне нужно побыть одной после похорон.
Пауза растянулась между нами на все шесть лет молчания.
— Прости за вчера, — сказала она наконец. — За то, что наговорила в той комнате. Это было мерзко.
Я кивнула. Приняла извинение, но не стала называть это прощением.
— Папа показал мне мамин дневник, — продолжила Алина. — Последнюю запись.
— Я тоже нашла её.
— Она очень хотела, чтобы мы помирились.
— Мир — это не просто сидеть за одним столом, — ответила я. — Это честность. Без неё ничего не получится.
Алина подняла глаза. В них стояли слёзы.
— Тогда честно? Я несчастна, Марта. Почти с самого начала.
Слова прорвались из неё, как вода через трещину в плотине. Она рассказывала, что Максим изменился вскоре после свадьбы. Стал контролировать расходы, телефон, встречи. Критиковал её одежду, речь, поведение. Его бизнес тонул, каждая новая сделка была попыткой удержаться на поверхности. Дом, машины, поездки — всё держалось на долгах и показной роскоши. Их брак был витриной для людей, которым нужно было видеть успех.
— Того Максима, которого ты любила, больше нет, — сказала она, сжимая чашку. — Или, может быть, его никогда не было.
— Почему ты не уходишь?
