— Я хотел, чтобы ты увидела меня, а не его тень. Если бы я заговорил об этом сразу, прошлое снова оказалось бы между нами.
Я не рассердилась. Странным образом это казалось не обманом, а завершением круга.
Через два года после свадьбы мы начали думать о ребёнке. Месяцы проходили, результата не было. Врачи, анализы, ожидание, осторожные разговоры, слёзы в ванной после очередной неудачи. Владислав ни разу не дал мне почувствовать, будто я подвожу нас обоих.
— Семья не всегда приходит так, как мы запланировали, — говорил он, обнимая меня. — Но она всё равно строится на любви.
Потом позвонила мама. Болезнь вернулась.
Мы срочно прилетели в родной город, встречались с врачами, искали варианты лечения, хватались за каждую возможность. Мама держалась, но болезнь была агрессивной. Я взяла отпуск и осталась ухаживать за ней. Владислав приезжал каждую неделю, поддерживал меня и отца, который с каждым днём становился тише, меньше, будто горе заранее забирало у него силы.
В последние недели мы с мамой много говорили. О любви, о семье, о том, как трудно отпускать то, что нельзя исправить. Однажды вечером я поправляла ей подушки, когда она вдруг сказала:
— Я бы хотела, чтобы вы с Алиной когда-нибудь нашли мир.
Я замерла.
— Мам…
— Жизнь слишком короткая, чтобы сёстры оставались чужими до конца.
— Я знаю, — прошептала я, чувствуя, как горло сжимается.
— Пообещай. Не ради неё. Ради себя. И, может быть, немножко ради меня.
Я пообещала. Не потому, что была уверена в своих силах. Просто хотела дать ей покой.
Через три дня мама ушла. Тихо. Рядом были я, Владислав и отец. Почти сразу я позвонила Алине. Это был наш первый разговор за годы.
— Мамы больше нет, — сказала я.
В трубке раздался резкий вдох. Потом — долгая тишина.
— Я приеду, — ответила она наконец. Голос у неё дрожал.
Мы встретились в родительском доме. Обнялись коротко, неловко, как люди, чьи тела помнят близость, а души давно разучились доверять. Потом занялись делами: отец, документы, похороны, звонки, списки, люди, которым нужно было сообщить. Настоящее испытание ждало впереди.
Утро похорон было серым и влажным. Я стояла перед зеркалом в своей старой комнате, поправляла чёрное платье и не понимала, как выдержу этот день. Владислав подошёл сзади и положил ладони мне на плечи.
— Я рядом, Марта. Что бы ни случилось.
На кухне отец сидел перед нетронутой чашкой кофе. Ему было семьдесят два, но за последнюю неделю он постарел так, будто годы обрушились на него разом. Я коснулась его плеча.
— Пап, ты готов?
