В доме рос целый клан: дети от всех жен, старшие и младшие, родные и сводные, шумные, голодные, вечно спорящие. Утро начиналось до рассвета. Нурия кормила малышей, отправляла старших учиться, принимала больных, помогала по хозяйству. День за днем жизнь складывалась в круг: вода, огонь, дети, пациенты, ужин, ночь.
Зимы в горах были жестокими. Снег ложился тяжелыми пластами, ветер бил в щели, руки немели от стирки в ледяной воде. Весной склоны размокали, а потом покрывались первыми цветами. Лето приходило короткое, пыльное, жаркое. Осень золотила камни и вновь гнала людей запасать еду.
Саид Камаль старел. Его борода стала совсем белой, спина согнулась, суставы болели. Он все больше времени проводил в молитвах и беседах с мужчинами, все меньше — у жен. Нурия была благодарна этому молча. Она все еще не простила его. Где-то глубоко, под слоями повседневности, ненависть лежала камнем. Но рядом с ней выросло другое чувство — не любовь, нет, а привычка к его присутствию, к его старости, к его слабостям.
Она научилась играть роль. Покорная жена. Заботливая мать. Уважаемый врач. А настоящая Елена жила где-то внутри, в темной комнате памяти, к которой она почти не подходила.
Иногда она доставала спрятанную фотографию. Небольшой снимок, который случайно оказался в ее сумке в той поездке. На нем она и Павел в день свадьбы. Молодые, улыбающиеся, в светлой одежде. Она смотрела на эту женщину и не узнавала ее. Та Елена была тоньше, мягче, увереннее в будущем. Она еще не знала, что человека можно разломить так, что он продолжит жить, но станет другим.
Потом фотография пропала. Нурия долго искала ее среди узелков и старых вещей, но не нашла. Может быть, кто-то из детей взял поиграть. Может, бумага истлела. Может, сама судьба решила оборвать последнюю ниточку.
Она не подняла шума. В каком-то смысле стало легче.
Пока Нурия училась жить в горах, в ее прежнем мире началась паника.
В госпитале поняли, что врач не вернулась, на вторые сутки. Сначала думали: задержалась из-за дороги. Потом забеспокоились. Администрация стала выяснять маршрут, связываться с местными медицинскими властями, требовать сведений. Очень быстро выяснилось: официального вызова не было. Никто не подтверждал, что в той деревне вспышка болезни. Машину нашли брошенной далеко от дороги, без водителя. Самир исчез.
Его нашли через неделю в приграничном городе за перевалом. Он был напуган, измучен, уверял, что его отпустили ночью за деньги и приказали уходить. Он говорил, что Елена осталась в деревне, что старейшина вел себя странно, что он испугался и бежал. Ему не верили.
Его допрашивали долго. Обвиняли в соучастии, давили, требовали признания. Самир плакал, клялся, что не знал о похищении, что думал, будто доктор сама договорится, будто ее отпустят утром. Через несколько месяцев его отпустили: доказательств не было. Он уехал к родственникам в далекий город и больше никогда не возвращался в горы.
До конца жизни ему снилось лицо Елены — не обвиняющее даже, а молчаливое. И от этого было хуже.
Дело исчезнувшей женщины-врача стало скандалом. Посольство требовало поисков, расследования, наказания виновных. Местные власти обещали содействие, но на деле боялись подниматься в районы, где старые родовые законы значили больше, чем печати и распоряжения.
Поисковая группа прошла несколько поселений. Показывали фотографию, обещали крупное вознаграждение, расспрашивали старейшин. Люди пожимали плечами. Никто ничего не видел. Никто ничего не знал. Или не хотел знать.
Один старик сказал, что слышал о женщине-враче, которую увезли выше, в деревни, где чужаков не любят и власть признают только свою. Но идти туда было опасно. Группа вернулась без результата.
В родной город Елены отправили официальное уведомление: пропала без вести при исполнении служебных обязанностей. Предположительно похищена или погибла. Поиски продолжаются.
Мать Елены, Мария Степановна, после этого слегла. Сердце не выдержало. Когда она пришла в себя, повторяла одно:
— Она жива. Моя девочка жива.
Отец, Степан Андреевич, бывший военный, внешне держался крепче. Но именно он начал писать письма во все возможные ведомства: медицинским начальникам, оборонным структурам, дипломатам, газетам. Ответы приходили вежливые и пустые. Дело находится под контролем. Принимаются меры. При появлении сведений семья будет уведомлена.
Павел сначала не верил. Потом пил. Потом злился на всех: на госпиталь, на администрацию, на Елену, на себя. Через несколько месяцев он захотел развода. Формально жена числилась пропавшей без вести, и это усложняло дело, но он добился своего. Спустя время женился снова, завел детей, построил другую жизнь.
Иногда он вспоминал Елену. Но так, как вспоминают не человека, а закрытую дверь.
Мария Степановна не сдавалась. Каждый год в день исчезновения дочери она приходила в дипломатическое учреждение и спрашивала, есть ли новости. Ей отвечали одинаково: дело не закрыто, поиски продолжаются. Но по глазам чиновников она видела, что никто уже не ищет.
Через несколько лет Елену официально признали погибшей. Датой смерти поставили день исчезновения. На кладбище рядом с могилой отца, умершего раньше срока от сердечного приступа, установили символический памятник. Черный камень, фотография, даты. Тридцать четыре года жизни — будто и правда все закончилось там, на горной дороге.
Мария Степановна приходила к пустой могиле каждое воскресенье. Приносила цветы, разговаривала с фотографией, рассказывала дочери новости. Она старела, слабела, но до последнего повторяла: мать чувствует, когда ребенок жив.
Она умерла спустя годы, так и не узнав правды. Последними словами были имя дочери и вопрос, на который никто не смог ответить.
А далеко в горах женщина по имени Нурия в это время готовила ужин, ругала детей за шум, проверяла повязку у соседского мальчика и не знала, что для прежнего мира она давно лежит под черным камнем. Может быть, это незнание было милостью. Потому что правда добавила бы к ее боли еще одну: родители умерли, не дождавшись. Муж ушел в другую жизнь. Дом, куда она могла бы вернуться, исчез.
К середине девяностых Нурия прожила в деревне четырнадцать лет. Десять детей называли ее матерью. Старшему Сами было тринадцать, младшая Мира еще лежала в колыбели. Тело Нурии изменилось: стало жилистым, крепким, уставшим. Руки огрубели от работы. Лицо обветрилось. В волосах появилась седина, хотя ей не было и пятидесяти.
Она говорила на местном языке свободно, без прежнего чужого выговора. Думала на нем. Ссорилась на нем. Пела детям на нем. Родная речь уходила все дальше. Иногда она пыталась вспомнить стихотворение из школы, и первая строчка еще всплывала, а дальше наступала пустота.
Ее приемная комната стала известна далеко за пределами деревни. Люди приходили из соседних поселений, иногда шли по нескольку дней. Нурия лечила всех: детей с воспалением легких, стариков с язвами, женщин после тяжелых родов, мужчин с переломами и ранами.
У нее не было современной аппаратуры, лабораторий, рентгена, аптечных запасов. Но были знания, накопленный опыт и острое врачебное чутье. Она научилась использовать горные травы, прокаливать ножи на огне, кипятить нитки, делать шины из дерева, распознавать опасность по цвету кожи, дыханию, взгляду.
Однажды к ней принесли мальчика с острым воспалением живота. Он кричал от боли, температура поднималась, живот был твердый, как доска. До больницы далеко, дороги тяжелые, ребенок не дожил бы.
Нурия поняла: нужно резать…
