Она дала мальчику крепкий отвар, чтобы притупить боль, велела держать его руки и ноги, прокипятила инструменты, обработала кожу тем, что было под рукой. Шахира помогала, молчаливая и бледная. Нурия сделала разрез, нашла воспаленный отросток, удалила, зашила. Всю ночь сидела рядом, прислушиваясь к дыханию ребенка и молясь всем силам, которые могли услышать.
Мальчик выжил. Через неделю уже сидел у двери и просил лепешку.
После этого люди стали смотреть на Нурию почти с благоговением. Даже мужчины, обычно говорившие с женщинами сверху вниз, склоняли головы и называли ее уважаемым доктором.
Саид Камаль гордился. Его жена приносила дому честь. С годами он стал мягче. Болезни сделали то, чего не смогло время: лишили его прежней силы. Нурия ухаживала за ним так же, как за всеми больными. Варила отвары для суставов, следила, чтобы он ел меньше жирного, растирала спину.
Это не было любовью. Но жизнь длиннее ненависти. Иногда она превращает врага в старого больного человека, которому подаешь воду просто потому, что иначе не можешь.
Дети росли. Сами учился при молитвенном доме и готовился стать духовным наставником. Ильяс помогал в лавке родственников. Лина, старшая дочь, в пятнадцать была уже просватана.
Нурия пыталась отложить свадьбу. Говорила, что девочка еще мала, что ей нужно учиться, что здоровье важнее. Но Саид Камаль оставался непреклонен. В этом мире пятнадцать лет считались достаточным возрастом для замужества.
Свадьбу Лины Нурия пережила как повторение собственного кошмара. Дочь сидела в ярком платье, с подведенными глазами, испуганная и растерянная. Нурия смотрела на нее и видела себя — только много лет назад, в чужой комнате, среди женщин, которые не могли спасти.
Она не могла сказать дочери: беги. Потому что бежать было некуда. Она не могла подарить ей свободу, которой сама не имела.
После свадьбы Нурия впервые за долгое время плакала всю ночь. Шахира нашла ее утром, села рядом и долго молчала. Потом сказала:
— Мы рожаем дочерей, чтобы однажды отдать их в чужой дом. Это всегда больно.
— Ты никогда не хотела другой жизни? — спросила Нурия.
Шахира задумалась.
— Когда была маленькой, хотела быть мальчиком. Мальчикам можно ходить далеко, учиться, ездить в город. Девочки ждут, когда за них договорятся. Но потом я родила сына. Потом дочь. И поняла: у женщин тоже есть сила. Мы даем жизнь. Мы держим дом. Без нас ничего не будет.
Нурия слушала и думала: да, это сила. Но почему женщине нельзя быть еще и врачом, ученым, странницей, кем угодно? Почему ее судьбу выбирают за нее?
Она не сказала этого вслух. Здесь такие вопросы не меняли ничего.
Но своим дочерям она старалась дать больше, чем получила сама в этом доме. Учила их читать и писать, объясняла, как устроено тело, как рождается болезнь, почему чистая вода важнее молитв при ране, как сбивать жар. Сыновей учила другому: женщина не вещь, не скот, не награда. У нее есть страх, боль, мысли, достоинство.
Сами слушал особенно внимательно. Он был серьезным мальчиком и иногда задавал вопросы, от которых Нурия замирала.
— Мама, откуда ты все это знаешь? Кто научил тебя лечить?
— Я училась давно, — отвечала она. — В другой земле.
— Где?
— Далеко на севере. Там зимой много снега.
Для Сами это звучало как сказка. Северная столица, больницы, институты, дороги, по которым ходили трамваи, женщины в белых халатах — все это казалось ему таким же невероятным, как истории о древних царях.
Иногда Нурия сама сомневалась: была ли та жизнь? Может быть, она придумала ее, чтобы не сойти с ума? Она помнила институт, но уже не лица сокурсников. Помнила больницу, но не имена коллег. Помнила Павла, но не могла восстановить его голос.
Память стиралась, уступая место другой жизни: первые шаги Сами, болезнь Ильяса, свадьба Лины, смерть маленькой дочери, которую она не смогла спасти от лихорадки, несмотря на все знания. Вот это было настоящим. Осязаемым. Ее.
Забвение оказалось милосердием. Память — ножом.
Весной, спустя семнадцать лет после исчезновения Елены Орловой, в деревню приехала гуманитарная медицинская миссия. Два внедорожника с эмблемами международной организации поднялись по дороге, где чужие машины появлялись редко. Люди приехали прививать детей, раздавать витамины, говорить о гигиене и болезнях.
Нурия встретила их настороженно. Чужие люди всегда приносили перемены, а перемены в горах редко были легкими.
Саид Камаль долго говорил с ними через переводчиков, потом разрешил работать.
— Если Всевышний пожелает, дети будут здоровы, — сказал он. — А если не пожелает, не поможет никто.
В миссии было несколько человек: два врача, медсестра, водитель и переводчики. Один из них говорил на языке, от которого у Нурии вдруг дрогнуло сердце. Он был не ее родным, но похожим по звучанию — мягким, знакомым, словно за закрытой дверью кто-то напевал забытую песню.
Она подошла и предложила помощь…
