Дома её ждали десятки пропущенных вызовов и сообщения, становившиеся всё тревожнее и резче. Богдан сначала спрашивал, где она. Потом писал, что родители волнуются. Затем требовал позвонить немедленно. В последних строках уже чувствовалась паника: «Если не объявишься утром, обратимся в полицию. Что происходит?»
Марьяна читала и ловила в себе старую, привычную вину. Как будто она и правда совершила преступление, исчезнув на несколько часов без разрешения. Но следом поднялась другая мысль, новая и ещё неуверенная: она взрослая женщина. Она имеет право не отвечать на звонки. Имеет право думать. Имеет право не отчитываться перед теми, кто вчера распределял её жизнь, даже не позвав её в комнату.
Она написала Богдану коротко: «Со мной всё в порядке. Была у подруги. Поговорим вечером». После этого снова выключила телефон.
Горячий душ смыл больничную усталость, запах ночного коридора и холод улиц, но не смыл того, что она услышала у окна. Марьяна стояла под водой, пока кожа не покраснела, и понимала: назад дороги нет. Можно было простить резкое слово, недопонимание, страх. Но нельзя было развидеть разговор, в котором её называли долгом, имуществом и будущей домашней прислугой.
Одевшись, она достала из шкафа небольшой чемодан. Сначала стояла над ним, не зная, что положить. Вещей оказалось мало, если выбирать только необходимое: документы, несколько комплектов одежды, фотографии родителей, мамино платье, которое она хранила как реликвию, пара книг, без которых не хотелось уезжать. Всё это уместилось слишком легко, и от этой лёгкости стало грустно. Почти двадцать семь лет жизни — и один чемодан…
