Виктор почувствовал, что ему не на что опереться, хотя сидел на прочной деревянной лавке.
— Нет. Вы ошиблись. Наташа её любит.
Старуха молчала, и он заговорил настойчивее:
— Я же видел, как она за ней ухаживает. Два года видел. Нельзя столько времени… Нет, вы не понимаете.
— Люди непростые, Виктор. Бывает, одного любят так, что другому от этой любви горе.
— Она плакала. В больнице с ней сидела, ночами не спала. Ей самой плохо было!
— Может, и было. Может, она сама уже не знала, как остановиться. А может, всё понимала. Я за неё не скажу.
Виктор взял банку. Теперь ему хотелось рассмотреть в ней что-нибудь, что подтвердило бы ошибку, вернуло происходящему привычный смысл.
— Почему тогда ничего не нашли в больнице? Столько анализов сделали.
— Не знаю. Может, искали не то. Может, что-то такое, что обычным исследованием не увидишь. Я другое вижу: здесь она этого не ела и стала поправляться.
Виктор и прежде порой думал об отравлении: слабость, бледность, исчезнувший аппетит могли навести на такую мысль. Но между отвлечённым предположением и обвинением Наташи была пропасть. Он никогда не связывал с женой то, что происходило с дочерью.
Сейчас память начала возвращать ему завтраки. Наташа достаёт отдельную баночку, объясняет, что это только для Сонечки. Полезное домашнее варенье. Девочка ест, доверяя ей без малейшего сомнения. Изо дня в день.
А болезнь началась четыре месяца назад.
Вспомнился и разговор об отпуске. Виктор сказал жене, что хочет поехать вдвоём с дочерью. Он мало бывал с Соней, хотел провести с ней время без других людей. Наташа тогда отреагировала спокойно. По крайней мере, ему так показалось.
Он не мог поверить, что теперь вспоминает это рядом с банкой варенья.
— Она любит Соню, — повторил он, но уже не так уверенно. — Я это видел.
Тамара Васильевна не стала спорить о любви.
— Девочка ела — ей было плохо. Перестала — поправилась. Вот что у нас есть.
Виктор долго смотрел на красную крышку. Ему хотелось немедленно отвергнуть услышанное и в то же время хотелось знать, что делать, если отвергнуть нельзя.
— И как мне теперь быть?
— Думай о дочери. Поступи так, чтобы её уберечь. Только осторожно. Если Наталья действительно это делала, неизвестно, что будет, когда она поймёт, что тебе всё известно.
За окном рассмеялась Соня. Она была рядом с Наташей, здоровая и беззаботная. Виктор слышал смех дочери и понимал: ему придётся выйти из этого дома и посмотреть на жену так, будто ничего не произошло.
Он спрятал банку в карман куртки.
— Спасибо вам. За всё.
— Девочку береги, — ответила Тамара Васильевна.
Обратная дорога оказалась совсем не такой, какой он представлял её ещё утром. Соня болтала с заднего сиденья, а Виктор почти не участвовал в разговоре. Вместе с облегчением, что дочь вернулась к нему, он вёз страх перед тем, что могло ждать дома.
Девочка снова рассказывала про хлеб из печи, про жизнь у бабушки. Наташа оборачивалась к ней, спрашивала, хвалила. Виктор видел: жена улыбалась, но эта улыбка не отражалась в её глазах.
Он прислушивался к каждому Наташиному слову, следил за её жестами, ища подтверждение словам старухи или хоть что-нибудь, что позволило бы их опровергнуть. А вдруг Тамара Васильевна всё-таки ошиблась? Вдруг улучшение было совпадением?
Банка оттягивала карман, словно весила гораздо больше обычного. Виктор вёл машину и мысленно возвращался то к больничной койке, то к утреннему столу. Ему ещё хотелось найти ошибку в словах старухи, но внутри уже крепла тяжёлая уверенность: она сказала правду…
