Фонд списывали. То, что десятилетиями собирали, берегли, подклеивали, расставляли по полкам, вдруг стало ничьим и ненужным. Для Веры это было не просто увольнение. Это было оскорбление всей ее жизни.
Она держалась, старалась не показывать, как больно. Но сердце у нее и без того было измотано. А тут еще тревога за Алину: зрение плохое, на лице пятно, личной жизни нет. Вера боялась, что внучка поставила на себе крест, решила ни к кому не тянуться и никого к себе не подпускать.
Беды наложились одна на другую. И однажды сердце не выдержало. Вера упала по дороге домой. До больницы ее не довезли.
После похорон зрение у Алины резко ухудшилось. Она понимала, что слезы только вредят глазам, старалась сдерживаться. На работе это еще удавалось. Дома — нет.
В квартире все было бабушкиным. Чашка с тонкой трещинкой. Платок на крючке. Книги с бумажными закладками. Банка с пуговицами. Старенькая сумка, в которой Вера хранила письма и открытки.
Алина иногда доставала эту сумку и перебирала конверты. Там были открытки, которые бабушка отправляла ей в летний лагерь, и письма самой Алины — детские, неровные, старательные. На бабушкиных конвертах каждая буква была выведена тем самым библиотечным почерком: спокойно, ясно, буква к букве.
Потом шли письма Алины. Сначала почерк был похож на попытку подражать — трогательную, неуклюжую. Но с годами линии становились ровнее, буквы увереннее. Последние письма уже почти не отличались от бабушкиных.
В субботу утром Алина взяла два больших пакета и спустилась ко второму подъезду. Там стояли три контейнера. Рядом — две молодые женщины с бейджами, на которых были имена и название объединения.
— Здравствуйте, — сказала Алина.
Ей улыбнулись, помогли принять пакеты. Она уже собиралась уходить, но вдруг спросила:
— А книги вам нужны?
Одна из волонтерок задумалась.
— Честно говоря, мы о книгах не подумали. Оставьте номер, я сегодня уточню и перезвоню.
Алина продиктовала телефон. И неожиданно для самой себя произнесла:
— А можно я поеду с вами?
