— Хорошо, — сказала она. — Я приду…
Через день конференц-зал заполнился раньше назначенного времени. Люди занимали места, переговаривались, нервно оглядывались на президиум. В воздухе стояло ожидание, тяжёлое и вязкое. Все чувствовали: сегодня будет сказано что-то важное, но никто не знал, куда качнётся вес.
Первым к трибуне вышел Черненко.
— Уважаемые коллеги, — начал он торжественно. — Проверка, проведённая специалистами фонда, существенных нарушений в работе учреждения не выявила. Отдельные технические замечания имеются, как и в любой большой системе, но они не ставят под сомнение эффективность нынешнего руководства.
По залу прошёл тихий, разочарованный шум. Кто-то опустил глаза. Медсёстры, ещё недавно надеявшиеся на перемены, снова сжались, будто приготовились к старому порядку.
— Следовательно, — продолжал Черненко, — действующая администрация сохраняет полномочия, а фонд приступает к финансовому участию на ранее согласованных условиях.
Сухорук откинулся на спинку кресла. Кривошей заметно выдохнул.
И тогда Роман Литвиненко поднялся.
Он подошёл к трибуне без спешки. Черненко попытался задержаться у микрофона, но Роман мягко, без грубости, отстранил его в сторону. Зал мгновенно притих.
— Степан Юрьевич несколько опередил события, — сказал он ровно. — Аудит действительно завершён. Но директор знакомился только с промежуточной частью. Итоговое заключение касается не технических недочётов. Оно касается преступлений.
На сцене кто-то нервно кашлянул. Улыбка Черненко застыла, потеряв всякую жизнь.
— Моя команда сопоставляла отчёты, финансовые документы и первичные медицинские данные. Клинические испытания сами по себе не являются нарушением. Они могут проводиться законно, под контролем и с реальным согласием пациента. Но здесь контроль превратили в ширму. За вознаграждения от компаний руководство подписывало нужные выводы, скрывало тяжёлые последствия и подавало опасные схемы как успешные.
Сухорук резко выпрямился.
— Это ложь!
Роман даже не повернул головы.
— Когда проверка приблизилась к архиву, часть документов попытались убрать. Но нашёлся человек, который отказался участвовать в уничтожении доказательств.
Он посмотрел в зал.
— Лада Сергеевна Руденко, прошу вас…
Она взяла папки.
— Это оригинальные медицинские карты пациентов, участвовавших в испытаниях за последние годы, — начала она тихо. Голос дрогнул, но не сорвался. — В них указаны реальные назначения, результаты анализов, ухудшения, осложнения и подписи ответственных лиц. Накануне Назар Петрович Кривошей приказал мне спуститься в архив и отделить именно эти дела. Срочно, без комиссии, без регистрации, сразу после того, как Роман Сергеевич запросил первичные документы.
Кривошей вскочил.
— Что ты несёшь? Я просил разобрать архив! Обычная работа! А ты украла служебные бумаги и теперь строишь из себя праведницу перед новым хозяином!
По залу прокатился недовольный гул.
— Дайте ей говорить! — выкрикнула пожилая медсестра из второго ряда. — Ладу Сергеевну вся больница знает. Она полгорода с операционного стола подняла. Ей врать незачем!
Голоса поддержки вспыхнули в разных местах. Лада вдруг перестала дрожать. Кривошей, который ещё вчера распоряжался её временем и страхом, теперь выглядел не грозным, а жалким. Он боялся. И потому кричал.
— Вы не просили разобрать архив, Назар Петрович, — сказала она уже твёрже. — Вы приказали отделить карты с тяжёлыми осложнениями, инвалидностью и неблагоприятными исходами. Когда я спросила, зачем такая спешка, вы сказали, что эти папки, вероятно, сожгут. Я врач. Я умею читать истории болезни. И я видела, как реальные записи расходятся с отчётами, которые уходили от имени больницы…
