На похороны пришли несколько соседок, среди них Нина, которая последние годы навещала Тамару Ивановну. Священник негромко прочитал молитву. Гроб опустили на городском кладбище рядом с могилой Николая Андреевича. Мокрый снег таял на чёрной земле и на плечах Ирины.
Стоя между двумя могилами, она вспоминала, как перед переездом приходила проститься с отцом. Тогда Ирина обещала себе обязательно вернуться. Она сдержала обещание, но совсем не так, как представляла: не с детьми, не с радостными новостями у семейного стола, а одна, с коробкой неотправленных писем в руках.
После кладбища ноги сами привели её к старому дому на окраине. Ирина не собиралась туда идти и не могла объяснить, чего ищет. Серое здание стояло на прежнем месте. По фасаду расползлись новые трещины, штукатурка осыпалась ещё сильнее. Подъезд встретил тем же запахом кошек, сырости и варёной капусты. Он был настолько знакомым, что Ирина на мгновение почувствовала себя молодой женщиной, возвращающейся с фабрики к мужу и маленьким сыновьям.
Она поднялась на третий этаж и нажала кнопку звонка. Дверь открыл Гриша. За восемь с лишним лет сосед словно постарел на два десятилетия: похудел, кожа приобрела болезненный оттенок, щёки провалились, взгляд помутнел. На нём была знакомая клетчатая рубашка — возможно, та же самая, а возможно, другая, просто похожая. Несколько секунд он смотрел на нарядную женщину перед собой и не узнавал её.
— Гриша, это я. Ирина Черненко.
Он моргнул, всмотрелся внимательнее.
— Иринка? Не может быть. Ты откуда?
— Из-за границы приехала.
Гриша отступил и неловко предложил войти. Коммуналка почти не изменилась. В коридоре по-прежнему стояли велосипеды, цветочные обои стали ещё темнее и оборваннее, старая лампа давала тот же тусклый свет. Супругов Кравчуков уже не было в живых; их комнату заняла молодая семья с ребёнком. Фёдор Семёнович уехал к дочери в другой город. Зинаиду Павловну определили в дом для пожилых.
Гриша остался один. Лариса ушла от него в 1993 году, собрала вещи и перебралась к сестре. Он потерял работу, жил на небольшое пособие и продолжал пить. Бывшую комнату Черненко теперь делили трое приезжих мужчин, работавших на рынке.
Ирина остановилась перед знакомой дверью. За ней прошли тринадцать лет её брака. Там сыновья учились ходить, болели и ждали праздников. Там Андрей однажды увидел три картофелины в кастрюле и сказал, что им необходимо уехать. Семья ушла, а дверь осталась на прежнем месте. Не исчезли ни узкий коридор, ни ободранные стены, ни запах капусты. Поменялись только люди в комнатах.
Гриша тоже смотрел на эту дверь, затем спросил:
— Ну как вы там?
— Хорошо.
Он кивнул, опустил глаза и развёл руками.
— А у меня вот… так.
В коротком жесте уместилась вся его жизнь — утраченная работа, ушедшая жена, годы, растворившиеся в бутылках, и беспомощность человека, который когда-то не сделал ни одного шага в сторону перемен. Ирина не стала ни жалеть его вслух, ни читать нравоучений. Достала из сумки почти всю наличность, которая оставалась у неё после похорон, и положила на стол.
— Не надо, — хрипло сказал Гриша.
— Надо.
Она вышла, не оглядываясь. По дороге в аэропорт Ирина смотрела из такси на город, который много лет называла домом. Мимо проплывали старые здания, площади и набережные. Город оставался красивым — так, будто его красота существовала отдельно от усталости живущих в нём людей.
Ирина думала о фотографии возле материнской кровати, о письмах в коробке, о Грише и двери комнаты, где Миша когда-то ел хлеб с солью. Она понимала, что уезжает отсюда навсегда. Не потому, что перестала любить знакомые улицы. Просто её настоящая жизнь теперь находилась в другом городе, в белом доме с двумя яблонями, название которого она научилась произносить правильно.
Когда Ирина добралась домой и увидела на крыльце Андрея с повзрослевшими сыновьями, настоящее окончательно отделилось от прошлого. Она вернулась после утраты не сломленной, а будто собранной заново. Внутри закрылся старый незавершённый круг, и боль впервые перестала быть виной…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
