— Подумай своей головой. Завтра мы приедем уже не разговаривать. Двигатель мощно рыкнул, машина дала назад и тяжело развернулась у ворот.
Она покатила по улице, поднимая сухую пыль. Я смотрел ей вслед, пока чёрный кузов не исчез за поворотом. Только после этого двор снова стал похож на наш.
Но это спокойствие длилось ненадолго. Тишина теперь была насторожённой, будто сама земля ждала продолжения. За забором кто-то торопливо прикрыл окно.
У соседей скрипнула калитка и сразу стихла. Люди всё слышали, и, может быть, даже не в первый раз. Просто до сегодняшнего дня никто не решался встать поперёк бандитам.
Отец так и остался стоять у старого стола. Плечи у него безвольно опустились. В этот момент он был не похож на человека, строящего планы.
Он выглядел так, будто вместе с этой машиной из двора вынесли остатки его сил. — Саша, — тихо и виновато сказал он. Я поднял сумку с земли и поставил её на крыльцо.
— Пойдём в дом, — ответил я. Он кивнул не сразу, собираясь с мыслями. Потом медленно поднялся по ступеням, держась за перила.
Внутри пахло старым деревом, холодной золой и прокуренным воздухом. На столе под окном стояла чашка с давно остывшим чаем. Рядом лежала смятая пачка дешёвых сигарет и переполненная пепельница.
Там же лежало несколько мятых квитанций, прижатых солонкой от сквозняка. Я только скользнул по ним взглядом и сразу всё понял. Вся эта тяжелая ситуация тянулась не один день.
Отец сел тяжело, неуклюже, как человек, который не спал много ночей. Несколько секунд он просто смотрел в столешницу. Потом потянулся было к сигаретам, но передумал.
— Я хотел сказать тебе раньше, — произнёс он наконец, не поднимая глаз. — Не один раз хотел, когда только начал влезать в долги. Потом понял, что уже сам не выберусь.
— Потом стало стыдно настолько, что легче было молчать. Он осёкся, тяжело сглотнул и только после этого продолжил. — Сначала всё казалось безобидной мелочью.
— Сел с мужиками в карты, думал, сыграю разок-другой. Потом крупно проиграл и захотел быстро вернуть свое. Взял немного в долг, чтобы отбиться, потом ещё.
— А дальше уже не играл, а просто затыкал одну дыру другой. Они это быстро поняли, такие стервятники всегда понимают. Он коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было радости.
— Подсунули бумагу, сказали, что это формальность. Я тогда уже сам не соображал толком и подписал. Даже читать не стал как следует.
— Думал, успею вытащить деньги, пока тебя нет. Чтобы ты вернулся, и ничего этого уже не было. Я молчал, внимательно слушая его исповедь.
Слов было слишком много, но ни одно сейчас не помогло бы. Отец наконец поднял на меня свои красные, уставшие глаза. Он как будто постарел не за годы, а за последние месяцы.
— Я землю не хотел отдавать, — сказал он тише. — Все остальное бы отдал: машину, сарай, инструмент. Но только не этот участок.
— Я его для тебя бережно держал. Думал, там дом поставим, чтобы у тебя была своя жизнь. А вышло так, что сам чуть все не похоронил.
Последние слова он произнес совсем глухо. Потом закрыл лицо мозолистыми ладонями и замер. Он не заплакал, просто сидел, сгорбившись от тяжести вины.
В этой тишине я вдруг понял главное. Дело уже было не только в самом долге. Эти люди давно кормились на его страхе и слабости.
Они приезжали и смотрели, насколько глубоко можно зайти. Значит, они были уверены, что здесь им никто не ответит. Я медленно сел напротив него.
— Сколько?
