Приехал из армии и думаешь, что теперь здесь командуешь. Пока тебя не было, твой батя к нам сам бегал.
— Сам деньги просил, сам клялся, что всё вернёт. Он бил по больному специально, с наслаждением. Рассчитывал, что отец дрогнет и начнёт оправдываться, а я сорвусь.
Но отец только тяжело сглотнул. Я краем глаза увидел, как он опустил голову ещё ниже. В другое время мне было бы тяжело всё это слушать.
Но не сейчас, ведь сейчас важнее было другое. Нужно было не дать им почувствовать, что они по-прежнему держат двор в руках. — Если есть разговор, — сказал я, глядя на Бритого, — его ведут не так.
— И уж точно не втроём против одного человека у него дома. Громила, до этого молчавший, шевельнулся первым. Он явно не любил лишние слова.
Такие люди понимают только два состояния: когда давят они и когда давят на них. Всё остальное их сильно раздражает. Он шагнул ко мне ближе, тяжело и неторопливо.
Будто проверял, отодвинусь я или нет. Между нами осталось меньше шага. — И что? — спросил он тихо. — Учить нас будешь?
Я посмотрел на него абсолютно спокойно. — Нет, я просто прошу вас выйти за ворота. Кожанка усмехнулся, но уже без прежней лёгкости.
Бритый не улыбался вообще. Он переводил взгляд с меня на Громилу, будто ещё решал: останавливать его или дать попробовать. В конце концов он ничего не сказал.
И этого молчаливого согласия было достаточно. Громила поднял руку и толкнул меня в грудь. Не резко, не в полную силу, как толкают тех, кого считают слабее.
В этом жесте не было ярости, только привычка ставить человека на место одним касанием. Я лишь чуть качнулся, поймал его запястье и сразу сдвинулся вбок. Он явно не ожидал, что вместо шага назад наткнётся на пустоту.
Его корпус по инерции пошёл вперёд. В следующий миг я уже жёстко прижал его плечом к капоту внедорожника. Я вывернул ему руку ровно настолько, чтобы он всё понял без объяснений.
Металл машины глухо стукнул под его весом. Кожанка дёрнулся было ко мне, но Бритый вскинул ладонь, и тот остановился. Во дворе стало так тихо, что хлопнула ставня у соседей.
Громила попробовал вырваться, но без толку. Я не рвал ему сустав и не ломал кости. Просто держал крепко, коротко и без суеты.
— Я же просил, — сказал я негромко, — не трогать меня. Отец за спиной резко втянул воздух. Наверное, он сам не понял, что именно поразило его больше.
То ли то, как быстро всё произошло. То ли то, что впервые за долгое время эти люди замолчали. Ещё минуту назад они ходили по нашему двору как хозяева.
Теперь один из них стоял лицом к чужому капоту, не смея дёрнуться. А двое других смотрели на ситуацию уже совсем иначе. — Отпусти его, — сухо произнёс Бритый.
Голос у него оставался ровным, но прежней уверенности в нём уже не было. Теперь он говорил осторожнее, будто боялся сделать неверный шаг. Он явно не хотел получить ответ, к которому не привык.
Я невозмутимо поднял на него глаза. — Сначала забери своих людей со двора. Кожанка зло стиснул челюсть от бессилия.
Бритый молчал несколько секунд, потом коротко кивнул, не сводя с меня взгляда. В этот момент стало ясно, что они ещё не ушли окончательно. Вопрос с долгом ещё не был решён.
Но прежнего лёгкого давления с их стороны уже не будет. Было слишком поздно, так как они сами перешагнули черту. Впервые они поняли, что здесь им могут ответить не страхом.
Я стоял на месте ещё несколько секунд после того, как Бритый коротко кивнул своим. Он первым пошёл к черной машине. Громила отошёл от капота молча, растирая плечо.
Кожанка задержался у калитки на полшага дольше, чем нужно. Будто ему очень хотелось сорваться на угрозу и плюнуть во двор. Но он только скривил рот и дёрнул дверцу машины.
Она хлопнула слишком громко даже для их показной наглости. Бритый опустил стекло уже из салона. — До утра, Павел, — сказал он, глядя прямо на отца….
