А когда ты по ночам в карты шел, у тебя времени было навалом. Когда деньги спускал, оно тоже было.
— Когда под расписку занимал, не читая, что там написано, тогда тоже никуда не торопился. Эти жестокие слова ударили по нему сильнее, чем крик. Значит, все зашло гораздо дальше, чем я мог себе представить.
Несколько недель назад отец не просто влез в большие долги. Он уже поставил свою подпись на документах. Наверняка он вцепился в последнюю надежду отыграться, а вместо этого сам отдал им в руки веревку.
Теперь этой невидимой веревкой они тянули его к земле. Бритый поднял лист чуть выше, будто специально показывал бумагу всему двору. — Здесь все черным по белому: срок вышел.
— Деньги ты не вернул, поэтому залог переходит нам. Или ты сам сейчас спокойно ставишь подпись на переоформлении, или будет по-другому. Но сегодня этот вопрос закроется в любом случае.
Отец робко поднял на него глаза. В них не было ни капли вызова. Только усталая, почти больная решимость человека, который понимает, что виноват только сам.
Он все еще отчаянно пытался удержать свое последнее имущество. — Это не просто земля, — тихо сказал он. — Я этот участок исключительно для сына берег.
Бритый лишь пренебрежительно усмехнулся. А тот, что в кожанке, хлопнул его по плечу, словно услышал очень удачную шутку. — Для сына?
— Так сына тут нет, а долг есть. И ты здесь есть, вот с тобой мы и разговариваем. Я сжал ремень сумки так, что впился пальцами в плотную ткань.
Перед глазами на миг всплыли воспоминания из детства. Этот самый участок, натянутая бечевка вместо будущего забора и старые колышки. Отец вбивал их в землю под вечер, когда возвращался с тяжелой работы.
Тогда он говорил, что когда-нибудь здесь обязательно будет дом. Не роскошный, небольшой, но абсолютно свой. Чтобы я, куда бы ни мотала жизнь, знал: у меня есть место, где меня всегда ждут.
И теперь какие-то чужие люди стояли под нашей яблоней. Они говорили о земле так, будто делили мешок картошки. Отец, кажется, тоже это прекрасно понимал…
