Дорога к дому шла через давно знакомые дворы. Но что-то неуловимо изменилось, вокруг стало слишком тихо. Не той мирной деревенской тишиной, где слышны разговоры у калиток, а другой — настороженной.
Будто люди старались лишний раз не высовываться без нужды. У соседского дома сильно покосился забор. Магазин на углу был закрыт, хотя раньше там с самого утра гремели ящики.
Я невольно замедлил свой шаг. Когда показался наш дом, сердце в груди неприятно кольнуло. У самых ворот стоял массивный черный внедорожник.
Во дворе, прямо у старой яблони, я увидел своего отца. Он стоял с опущенной головой, помятый и постаревший. Казалось, будто за эти два года его придавило не временем, а чем-то куда более тяжелым.
Напротив него полукругом стояли трое мужчин. Один держал в руках какие-то бумаги. Второй непрерывно ухмылялся, пренебрежительно глядя на старика.
Третий лениво поигрывал ключами и говорил так громко, чтобы слышала вся улица. — Подписывай, старик, земля теперь не твоя. И не вздумай тянуть время, иначе пожалеешь.
Отец так и не поднял головы. Он стоял посреди двора, сутулый и осунувшийся. Ему было чуть за пятьдесят, но сейчас он выглядел человеком, которого методично гнули к земле.
В руке у Бритого белел листок, а рядом стояли еще двое. Один в темной кожаной куртке все время ухмылялся и сплевывал прямо в пыль. Второй молчал, будучи тяжелым, широкоплечим, с типичным лицом вышибалы.
Он не говорил почти ничего, только молча смотрел. Будто уже решал, сколько силы понадобится, если должник вдруг упрется. — Подписывай, Павел, — сказал Бритый ровным голосом.
— Хватит тянуть, сам понимаешь, по-хорошему это в последний раз. Отец медленно провел ладонью по лбу. Даже отсюда я видел, как дрожат его пальцы от стыда и бессонных ночей.
Он хрипло выдохнул и попытался оправдаться. — Я просил подождать до конца недели, мне нужно еще немного времени. Ухмыляющийся парень в кожанке тут же коротко засмеялся.
— Времени?
