— спросил я. — Не всех, но слухов ходит достаточно.
— У деда Семена после такого разговора трактор ушел почти даром. У Петьки с соседней улицы сарай потом случайно загорелся. Никто ничего не видел и не доказал.
— Но после этого спорить с ними желающих не осталось. Мы снова вошли в дом, прячась от ночной сырости. Я раскрыл папку и разложил бумаги на столе.
Расписка, какие-то дополнительные соглашения, грабительские штрафы и проценты. Еще лист с суммой, которая за несколько месяцев выросла вдвое. Я читал медленно, выискивая в тексте самое главное.
И это главное было видно без всяких юридических тонкостей. Договор составили так, чтобы человек точно не выбрался из ямы. Земля была для них целью с самого начала.
Отец наблюдал за мной молча, с глубокой усталой тревогой. Эта тревога бывает у человека, привыкшего ждать плохого. — Что теперь будем делать? — спросил он наконец.
Я собрал бумаги в стопку и постучал краем о стол. — Теперь главное, чтобы утром ты не остался с ними один. Ни во двор, ни к воротам без меня не выходишь.
— Что бы они ни говорили, молчишь и зовешь меня. И никаких новых подписей на документах. Отец снова медленно и покорно кивнул.
За окном становилось все темнее и прохладнее. Где-то далеко прошла машина, потом снова стало тихо. Я убрал бумаги, проверил замок и посмотрел на ворота.
Утром они приедут уверенные в своей безнаказанности. Пусть думают так до самой последней минуты. Иногда этого достаточно, чтобы зло само вошло в ловушку.
Я так и не лег спать в эту ночь. Отец, похоже, тоже не сомкнул глаз до утра. Хотя он старался делать вид, будто все еще можно жить по-старому.
Он убрал со стола папку и переложил квитанции. Зачем-то протер ладонью подоконник, потом снова сел. Я ясно видел это гнетущее беспокойство в мелочах.
Когда человека долго прижимают, он привыкает к ожиданию удара. От этого ожидания он и устает больше всего на свете. Я снова вышел на темное крыльцо.
Ночь уже легла на деревню плотно, по-настоящему. За воротами было темно, только небо чуть светлело вдали. Яблоня во дворе шевелилась под ветром, как живая.
Воздух стал еще более сырым и холодным. Где-то далеко коротко залаяла чужая собака. Я медленно прошел по нашему небольшому двору.
Я хотел своими глазами понять, что у нас есть для защиты. Где отец сможет стоять, не попадая под первый толчок? Где мне лучше встретить их от калитки?
Какой обзор открывается с нашего крыльца? Это были самые простые вещи, о которых начинаешь думать перед боем. Завтра придут люди, для которых чужой дом перестал быть границей.
Отец вышел следом, накинув старую куртку поверх рубашки. Постоял молча рядом, посмотрел на ворота и тихо предложил уехать. — К Зине в соседний город, хоть на день.
— Дом закроем, все бумаги спрячем. Они приедут, никого не найдут, может, потом остынут. Он сам, кажется, не верил в свой план.
Он просто хватался за возможность избежать встречи с кредиторами. Я резко повернулся к нему. — Нет, так мы делать не будем.
— Если сейчас уйдем, они поймут, что нас можно выдавить. Сегодня со двора, завтра с земли, потом из дома. После этого они уже никогда не отстанут…
