«Нет, но в деревне у бабушки жила в детстве. Она травницей была, научила кое-чему», — объяснила женщина. К вечеру больному стало легче, и температура спала.
По вагону пошел шепот: баба вылечила умирающего. К ночи к ней выстроилась очередь. У кого нарыв, у кого рана загноилась, у кого живот крутит.
Она помогала как могла, где словом, где делом. Вскрывала нарывы заточкой, прокаленной на огне свечи. Перевязывала раны полосками, оторванными от одежды больных.
Учила, как в этой грязи хотя бы минимально соблюдать гигиену. Старый вор по кличке Седой принес ей свою пайку. «Спасибо, дочка. Нарыв мучил неделю, спасу не было».
К полуночи она вернулась в свой угол, смертельно уставшая. Костыль сидел на том же месте и охранял. «Молодец. Теперь тебя половина вагона в обиду не даст».
«Но это только начало, впереди еще двадцать восемь суток». И тут снаружи раздался голос: Мельников пришел с ночной проверкой. «Вагон номер семь, проверка!» — крикнул он, и дверь открылась.
В проеме стоял капитан, за ним два автоматчика. Луч фонаря скользнул по лицам и остановился на Анне. «Ну что, Михайлова, как вам новое общество? Привыкаете?»
Она молчала. Мельников шагнул в вагон. «Я спрашиваю, как ночка прошла. Мужики не обижают?»
«Пока ты жив, капитан», — подал голос Костыль. «Но ты ведь не вечен, и мы все здесь это помним». Мельников направил фонарь на Костыля: «Угрожаешь офицеру, вор?»
«Я просто констатирую факт. У нас у всех сроки, а у тебя жизнь, и она может оборваться. Поезда иногда сходят с рельсов, бывает».
Напряжение в вагоне стало почти осязаемым. Двести человек затаили дыхание. Мельников понял, что еще секунда, и начнется бунт.
Он развернулся и вышел, но перед тем, как закрыть дверь, бросил: «У вас еще двадцать восемь суток пути. Посмотрим, кто кого переживет». Дверь захлопнулась, и засов лязгнул.
Поезд продолжил свой путь в ночь. А в вагоне номер семь началась вторая ночь этого ада. Но теперь Анна была не одна.
Теперь у нее были союзники. Или просто те, кому она была нужна живой. Время должно было показать.
Наступил пятый день пути. Поезд полз через бесконечный лес, останавливаясь только для воды и проверок. В вагоне номер семь установился свой ритм жизни.
Утренняя раздача пайка, дневное забытье, вечерние разговоры. И постоянный, никогда не прекращающийся запах человеческих тел, болезни и страха. «Слушай, доктор, можно тебя так звать?» — к Анне подошел мужчина лет сорока с интеллигентным лицом и седыми висками.
«Я не доктор, но зовите, как хотите». «Меня Павел зовут, был инженером на заводе. Теперь вот враг государства».
Повисла пауза. В вагоне такие паузы были особенными. В них помещалась целая жизнь, которая осталась там, снаружи, за решеткой.
Утром этого дня случилось то, чего все боялись. У одного из бытовиков, Мишки Портнова, начался сильный понос. В обычной жизни это неприятность, но в вагоне с одной парашей — катастрофа.
А главное — это был верный симптом. Дизентерия. Болезнь, которая в таких условиях убивала быстрее пули.
«Все, хана нам всем», — мрачно сказал кто-то из воров. «Через три дня половина вагона обосрется до смерти». Анна понимала: если начнется эпидемия, выживут единицы.
Нужно было действовать быстро. Она подошла к Костылю: «Нужно организовать карантин, отделить больных от здоровых». «Как ты это себе представляешь? У нас тут не больница!» — ответил он.
«Выделить дальний угол, и туда всех, у кого признаки. Парашу перенести туда же. Здоровым туда не ходить».
Костыль задумался. Потом встал и прошел в центр вагона.
«Слушайте все, у нас дизентерия. Кто не знает, это когда срешь кровью, пока не сдохнешь».
«Баба говорит, нужен карантин. Все, у кого живот крутит, в дальний угол. Остальным туда не соваться».
«А если не пойдем?»
