— выкрикнул кто-то из шакаловской шайки. «Тогда сдохнем все. Выбирай», — отрезал вор.
Понимание этой простой истины подействовало лучше любых угроз. К вечеру в дальнем углу собралось человек двенадцать: Мишка Портнов, два вора из младшей касты и несколько политических. Анна организовала что-то вроде лазарета.
Отдельная вода для больных в ржавой консервной банке и тряпки для гигиены. Рваные рубахи, которые использовали, потом сжигали в печке. «Откуда ты все это знаешь?» — спросил профессор Воронцов, помогая ей.
«В юности в нашей деревне был тиф, половина вымерла. Бабушка тогда спасла остальных. Я помогала ей и запомнила».
К ночи Мишке стало хуже. Он метался в бреду, кричал что-то про жену и про детей. Анна сидела рядом и меняла мокрые тряпки на его лбу.
И тут случилось неожиданное. «Эй, доктор!» — окликнул ее Шакал, тот самый, которого Костыль пырнул в первый день. «На», — он протянул ей маленький пузырек.
Темное стекло, этикетка стерта. «Что это?» — спросила она. «Опиумная настойка. Берег на крайний случай, но парню хуже, чем мне».
Она взяла пузырек, капнула пять капель в воду, и Мишка успокоился, заснув. Шакал отошел, но перед этим сказал тихо: «За первый день прости. Горячка была».
Это был перелом. Если даже Шакал признал ее, значит, она действительно стала частью этого странного сообщества. Сообщества тех, кого общество выбросило за борт.
Профессор Воронцов сел рядом, когда Анна отошла от больных. «Знаете, я тридцать лет изучал историю, революции, войны, переселения народов. Но только здесь, в этом вагоне, я понял главное».
«Человек остается человеком даже в аду. Просто не каждый об этом помнит». «А вы? За что вас?» — поинтересовалась она.
«Читал лекцию о революции. Слишком подробно рассказывал о терроре. Кто-то решил, что это намек на современность».
Ночью пришел Мельников, как всегда с фонарем и автоматчиками. Светил по лицам, искал Анну, и нашел возле больных. «Что, Михайлова, сестра милосердия заделалась?»
«Думаешь, это тебя спасет?» — язвил он. «Я не думаю о спасении, я делаю то, что умею», — ответила она.
«Умеешь? А что еще ты умеешь? Может, покажешь?» — продолжал издеваться капитан.
Весь вагон напрягся, даже больные притихли. Костыль медленно встал со своего места. Но Анна ответила спокойно: «Умею выживать там, где вы считаете это невозможным».
«И умею помнить лица тех, кто творит зло. Память — она долгая, капитан». Мельников шагнул к ней, но тут раздался голос из темноты.
Неожиданно громкий и властный. «Капитан, вам не кажется, что вы превышаете полномочия?» Все обернулись: говорил человек, который все эти дни молчал, сидя в углу.
Он не участвовал в разговорах — высокий, худой, с военной выправкой. «Это не ваше дело, зэк», — огрызнулся офицер. «Полковник Карелин, бывший начальник штаба дивизии».
«И я знаю военного прокурора отдаленного округа лично. Думаю, ему будет интересно узнать о ваших экспериментах». Мельников замер.
Прокуратура была единственной структурой, которой боялась даже тайная полиция. Особенно военная прокуратура. «Вы угрожаете?» — спросил капитан.
«Я информирую», — жестко ответил полковник. «Поезд придет в конечный пункт через двадцать три дня, и там будет не только лагерное начальство». Мельников развернулся и вышел, хлопнув дверью.
И тут весь вагон выдохнул. А полковник Карелин вернулся в свой угол и снова замолк. Но теперь все знали, что в вагоне есть еще одна сила.
Седьмой день пути начался с крика. Пронзительного, животного крика, от которого проснулись все. В карантинном углу умирал Мишка Портнов.
Дизентерия сделала свое дело, и организм больше не мог бороться. «Помогите! Помогите ему!» — кричал его сосед по нарам. Анна подбежала, но было поздно.
Мишка смотрел в потолок остекленевшими глазами. Первый покойник в вагоне. Все знали, что он не будет последним.
«Что с ним делать?»
