— растерянно спросил кто-то из молодых. «По инструкции на ближайшей остановке сдать конвою», — ответил Костыль. «Но до остановки еще часов пять».
Пять часов с трупом в замкнутом пространстве, в жаре, при эпидемии. Анна понимала: это может вызвать панику. Нужно было завернуть тело и положить ближе к двери, где сквозняк.
«Во что заворачивать? У нас тут не морг!» — возмутились арестанты.
Тогда произошло то, что потом назовут «чудом вагона номер семь». Старый вор по кличке Батя снял свой ватник, единственную теплую вещь.
«На. Мишка был правильный мужик, пусть по-человечески хоть», — сказал он. За ним потянулись другие, кто с рубахой, кто с портянкой.
Через десять минут тело было завернуто в импровизированный саван из тряпок. Профессор Воронцов тихо начал читать что-то по латыни. Оказалось, это была отходная молитва.
Даже воры слушали, молча сняв шапки. «Он был портным, шил костюмы на воле», — вдруг сказал Седой. «Хорошо шил! У него трое детей осталось».
«Жена его год назад от чахотки померла. Он за детей переживал, все говорил: кто их теперь растить будет?» Так начался импровизированный поминальный обряд.
Каждый, кто знал Мишку, говорил о нем что-то хорошее. В этом вагоне, где собрались убийцы и воры, вдруг проявилось то, что делало их людьми. К полудню поезд остановился на долгожданную остановку для воды.
Конвой пришел за телом. Но случилось неожиданное: сержант отказался забирать труп. «У нас инструкция, больных и мертвых из разных вагонов не брать, сами разбирайтесь».
«Как сами? Нам что, с ним до конца ехать?» — возмутились зэки. «Выбросите в лес на ходу или везите, мне плевать», — ответил сержант и захлопнул дверь.
В вагоне повисла тишина. Везти труп в жаре еще двадцать дней — это гарантированная эпидемия. Выбросить? Но как?
«Есть решетка в полу», — неожиданно подал голос полковник Карелин. «Она служит для очистки вагона. Что, если ее вскрыть?»
Началась работа: заточками, гвоздями, всем, что было под рукой, вскрывали проржавевшую решетку. Часа через два образовалось отверстие, достаточное, чтобы протолкнуть тело. Но прежде Анна сказала: «Подождите, нужно что-то человеческое».
«Мы же не звери», — добавила она. Она подошла к телу, закрыла Мишке глаза и прошептала что-то. Потом произнесла громче, так, чтобы слышали все.
«Михаил Петрович Сомов, портной из столицы, отец троих детей, умер на седьмой день пути. Он отправился в место, откуда не возвращаются, но умер человеком, и мы это помним». Тело опустили через решетку, поезд шел медленно, и все видели, как оно скатилось с насыпи.
Где-то там, в бесконечном зеленом море леса, остался Мишка портной. Первая жертва вагона номер семь. К вечеру в карантинном углу появились новые больные — уже восемь человек.
Анна делала что могла: отпаивала водой с солью, которую выпросила у конвоя, и следила за гигиеной. Но все понимали: без лекарств это проигранная битва. И тут случилось второе чудо.
К ней подошел человек, которого все считали стукачом. Крыса — так его звали, маленький, юркий, вечно что-то вынюхивающий. «Доктор, тут такое дело…» — он озирался, словно боялся.
«У меня есть кое-что, но это секрет». Он вытащил из-за пазухи сверток и развернул его. Внутри был бутылек с белым порошком — стрептоцидом.
«Спер у фельдшера на пересылке, берег на продажу. Но…» — «Почему отдаешь?» — спросила Анна.
Крыса помялся: «У меня брат младший тоже от поноса помер в детдоме, ему было двенадцать». В тех условиях стрептоцид был на вес золота, даже дороже. Это была жизнь для умирающих.
Анна начала лечение немедленно. Она растворяла порошок в воде и давала больным. К утру троим стало лучше.
Слух о лекарстве разнесся по вагону. И начали происходить странные вещи. Воры стали делиться пайком с больными, чтобы у тех были силы бороться.
Политические организовали дежурство возле карантинной зоны. Даже шакаловская шайка притихла и не буянила. «Знаешь, что происходит?»
