баба — наш медик. Кто болен, она поможет.
Но кто попробует лишнего, я лично вскрою от пупа до горла. Всем ясно?» — обратился он к арестантам.
В вагоне одобрительно загудели. Даже те, кто минуту назад смотрел на Анну как волки на овцу, теперь видели в ней что-то другое. Она стала не жертвой, а полезной функцией в этом вагоне смерти.
Ночь опустилась на поезд, но в вагоне номер семь никто не спал. Все ждали, что будет дальше. Первая ночь была самой страшной.
Анна сидела в отведённом ей углу, прислонившись спиной к холодной стене вагона. Костыль устроился рядом, на нижних нарах. Он не спал, охранял.
В вагоне было темно, только лунный свет пробивался через маленькое, зарешеченное окно под потолком. «Не спишь?» — тихо спросил Костыль. «Нет», — ответила она.
«И правильно, первые три ночи не спи, потом привыкнешь». «Почему вы это делаете? Защищаете меня?» — повисла долгая пауза.
Снаружи стучали колёса, мерно, монотонно. Кто-то кашлял в дальнем углу, кто-то бредил во сне. «У меня дочь была, твоего возраста примерно», — начал вор.
«Забрали в юности, вместе с мужем. Говорили, враги государства, она учительницей была, как ты». «Я не учительница, в конторе работала», — поправила Анна.
«Всё одно, образованная женщина, таких сейчас косят, как пшеницу». В темноте раздался шорох, кто-то медленно пробирался к их углу. Костыль даже не пошевелился, только громко сказал: «Ещё шаг, и ты труп, рыжий, возвращайся на место».
Шаги остановились, потом удалились. Костыль продолжил, как будто ничего не произошло: «В этом вагоне сидит сто девяносто восемь мужиков». «Пятьдесят воров, человек тридцать политические, остальные бытовики».
«У каждого своя правда, свои понятия, но все они мужики, а мужик без бабы долго — это зверь». «И что мне делать?» — спросила Анна. «Стать незаменимой, чтобы каждый понимал: живая ты ценнее, чем использованная».
«Ты сказала, что можешь лечить, это хорошо, но мало». На рассвете в вагон пришел конвой. Два солдата с винтовками и сержант принесли пайку: чёрный хлеб, вяленую рыбу, кипяток.
Сержант окинул взглядом вагон, увидел Анну в углу и усмехнулся. «Ну что, политическая, как ночка прошла, не обидели?» Костыль поднялся и подошел к решетке.
«Передай своему начальнику: баба под моей защитой. Если он хочет, чтобы она сдохла, то пусть сам придет и убьет, а так не дождется». Сержант сплюнул.
«Посмотрим, сколько твоя защита продержится, калека», — хмыкнул он. После ухода конвоя началась раздача пайки. Это был отдельный ритуал со своими законами.
Воры делили всё между собой, потом давали политическим и бытовикам то, что останется. Анне Костыль выделил часть своей пайки: «Ешь, силы нужны». Она жевала чёрствый хлеб, запивая теплой водой, которая называлась чаем.
Вокруг шла обычная вагонная жизнь. Кто-то играл в карты, нарисованные углем на картоне, кто-то точил заточки, кто-то просто лежал, экономя силы. К полудню к ней подошел человек интеллигентного вида, в очках с одним разбитым стеклом и седой бородой.
«Простите, я профессор Воронцов, историк. Слышал, вы помогаете больным», — начал он. «Чем смогу?» — отозвалась Анна.
«У меня товарищ, то есть сосед по нарам. Третий день горячка, бредит.
Может, посмотрите?» — попросил мужчина. Анна пошла за профессором.
В дальнем углу на верхних нарах лежал молодой парень лет двадцати пяти. Он весь горел. Она потрогала лоб — огонь, это тиф или что-то похожее.
Нужно было сбить температуру, но нечем. Разве что вода, ведро с которой она заметила поблизости. Она сняла с себя кофту, намочила и положила на лоб больному.
Каждые полчаса она смачивала ткань и поила его. Маленькими глотками, но постоянно. Профессор смотрел на нее с удивлением: «Вы медик?»
