— не поверили из темноты. «Говорю тебе, баба, смотри сам!» — подтвердил другой арестант.
Из глубины вагона поднялась фигура, медленно, с достоинством человека, который здесь главный. Костыль — так его звали все от одного края страны до другого. Вор в законе старой формации, из тех, кто помнил еще царскую каторгу.
У него было лицо, изрезанное шрамами, и глаза, выцветшие, как старая фотография. Левая нога волочилась, отсюда и кличка. Он шел через весь вагон, и люди расступались.
Даже самые отмороженные молодые урки знали, что с Костылем лучше не связываться. Он остановился в трех шагах от Анны. Долго смотрел, изучал, но она не отводила взгляд.
«Как звать?» — спросил он хриплым, простуженным голосом. «Анна», — ответила она. «За что срок?» — «58-я».
«Политическая, значит. А в мужской вагон за что?» — уточнил авторитет. Анна помолчала секунду, понимая, что от ее ответа зависит все.
Сказать правду про Мельникова покажется слабостью. Солгать — раскусят сразу. «Начальник конвоя хотел меня сломать, а я отказалась ломаться. Это его ответ».
Костыль усмехнулся, едва заметно, одним уголком рта. Затем обернулся к вагону. «Слушайте все, баба под моей личной защитой».
«Кто тронет, ответит по понятиям. Ясно выразился?» — громко спросил он. Из дальнего угла раздался смех, молодой, наглый, вызывающий.
Парень лет двадцати пяти с золотыми фиксами встал с нар. Шакал — главарь молодой шайки, которая не признавала старых законов. «Костыль, ты совсем из ума выжил?»
«Баба в мужском вагоне — это общее имущество, какая защита? Ты что, сам первый попробовать хочешь?» Пауза повисла такая, что в вагоне стало слышно, как снаружи стучат колеса.
Костыль медленно повернулся к Шакалу. И тут Анна увидела, почему этот старый калека держит в страхе двести человек. В его глазах появилось что-то такое, отчего даже ей, стоящей в стороне, стало страшно.
«Повтори, что сказал. Громко, чтобы все слышали», — приказал вор. Шакал понял, что зашел слишком далеко, но отступать перед своими было нельзя, иначе потеряешь авторитет.
«Я говорю, баба в мужском вагоне — это…» — он не договорил. Костыль двинулся быстро, неожиданно быстро для калеки. Заточка появилась в его руке как по волшебству.
Удар под ребра был точный, выверенный, не смертельный, но болезненный. Шакал ахнул, схватился за бок, и кровь потекла между пальцев. «В следующий раз — пырну в печень», — предупредил Костыль.
«А теперь слушай внимательно, щенок. В этом вагоне я решаю, кто и что.
И если я сказал, что баба под моей защитой, значит, под защитой. Усек?» — Шакал кивнул, сползая на пол.
Его шайка замерла, не решаясь вмешаться. Костыль обернулся к Анне. «Говорила, что можешь помочь больным, вот твой первый пациент. Посмотри, парень».
Это была проверка, и Анна это понимала. Показать слабость сейчас — значит, всё пропало. Она подошла к Шакалу, присела рядом и профессионально осмотрела рану.
Она была неглубокая, но находилась в опасном месте. «Нужна чистая ткань для перевязки», — сказала женщина. В вагоне засмеялись: «Какая чистая ткань в этом аду?»
Тогда Анна сделала то, что потом будут вспоминать годы спустя. Сняла нижнюю рубашку — последнее чистое, что у неё было. Разорвала ее на полосы под взглядами двухсот мужчин.
Она перевязала рану быстро и умело. «Жить будет, но если начнётся загноение в этой грязи, помочь не смогу», — произнесла она. Костыль кивнул с одобрением, а потом громко заявил на весь вагон.
«Баба будет спать вот здесь!» — показал он на угол возле своих нар. «Это моё место, моя территория. Кто полезет — труп».
«А теперь слушайте новые правила:
