Тарас вернулся к яме тем же кругом, по кромке, не выходя на открытое. «Слушай меня и отвечай тихо, — сказал он, присев с той стороны, где его прикрывал молодой ельник. — Камера на сосне. Смотрит вдоль просеки прямо на тебя. Ты её не ищи глазами. Голову не поворачивай».
Оксана закрыла глаза, ничего не сказала. «Ты знала?» — «Догадывалась, — прошептала она. — Один сказал: “Улыбнись на прощание”». — «Ясно». Он огляделся уже по-хозяйски, оценивая, что натворил за сорок минут.
Натворил он много. От отвала в стороны свежая глина легла поверх пожухлой травы двумя темными языками. Вокруг ямы натоптано.
От пятна к подросту шла его собственная тропа. По мокрой траве она читалась как прочерченная. Куртка на Оксане расстегнута и отвернута, плечи наружу, руки наружу.
Вчерашняя картинка и сегодняшняя различались как разные фотографии. «Теперь так», — сказал он. «Я буду работать короткими заходами. Между кадрами у неё полминуты. Я вхожу в кадр, работаю, ухожу. Ты лежишь, как лежала. Если я не успею и она щёлкнет, пока я в кадре, я упаду и полежу. Лежачий человек на снимке — это бревно и трава». «Зачем вы мне это объясняете?» «Чтобы ты не дёргалась, когда я буду падать».
Он начал с дальнего конца. Первым делом — глина. Он собирал ее лопаткой в стороне, вне линии объектива, и уносил в подросток, за куст жимолости, где вываливал под корни.
Три ходки. Каждая двадцать секунд туда, двадцать обратно. Он считал вслух, как считал всегда.
Раз, два, три. И на двадцать восемь замирал на месте, где стоял, и стоял до щелчка. Потом дёрн.
Он срезал его пластами ещё с утра, не думая, и теперь пласты лежали кучей, корнями вверх. Тарас укладывал их обратно на тёмное, подгоняя край к краю и придавливая сапогом. Получалось плохо.
Трава ложилась не так, как росла, и швы были видны. Он присыпал швы сверху трухой и старым листом, набранным пригоршнями в подросте. На четвертом заходе он не успел.
Щелкнуло, когда он стоял на коленях над самым пятном с полными руками листа. Тарас лег на бок, медленно, чтобы не мелькнуть, и остался лежать. Зеленый огонек мигнул дважды и погас.
Он пролежал на мокрой глине еще полминуты, до следующего пустого кадра, и только тогда пополз в подрост. Плечо и бок промокли насквозь, и с этой минуты он мерз. Потом он занялся тропой.
Свою натоптанную дорожку он перекрыл, натаскав поперек сушняка, а новый подход проложил с другой стороны, по хребтику, где трава была жесткая и не заминалась. По ней и стал ходить дальше. К половине первого место стало почти похоже на вчерашнее.
Почти, потому что сам он видел разницу, но он знал, куда смотреть. Оставалась Оксана. — Теперь тебя, — сказал он.
— С тебя все видно. Плечи, руки. Куртка отвернута.
Надо, чтобы сверху было, как вчера. — Закопайте обратно, — сказала она. — Не будет этого.
— Тогда как? — Положу сверху. — Он натаскал в два захода сухой травы с пожни у кромки и лапника, наломанного низко с обратной стороны ёлок, чтобы белых свежих сломов не было видно ни сверху, ни сбоку. Укладывал не кучей, а как ложится само.
Сначала слой травы вдоль, потом две лапы наискось, потом опять трава. Куртку на ней он застегнул и отвернул воротник обратно. Руки её положил вдоль тела и присыпал землей сверху, не закапывая, а только прикрыв, чтобы можно было выдернуть.
— Дышать можешь? — Могу. — Голову накрой совсем. Останется щель у щеки.
— Я не увижу небо, — сказала Оксана. Тарас остановился с лапником в руках и ответил: — Ты его четырнадцать часов видела.
— Толку-то? — Я по нему считала время. — Время я тебе буду говорить, — сказал он. — Каждый час.
Он накрыл ей голову. Сначала свой плащ, потом траву поверх плаща, оставив у правой щеки тёмную щель шириной в ладонь. Сверху получилось то, что и должно было получиться.
Кочка на краю старой рубки, каких на этой гаре сотня. Присел рядом с щелью. — Слышишь меня? — Слышу.
— Я ухожу на час. Дойду до машины, вернусь. Ты за этот час не умрёшь, я тебе обещаю.
— Если станет невмоготу, говори вслух. Я услышу. Я недалеко.
Из-под травы донеслось тихо: — Вы всё-таки уходите? — Я возвращаюсь, — сказал Тарас. — Это разные вещи.
До бугра у сворота было километра полтора вниз по волоку, и он шёл их двадцать минут, потому что шёл не по колее, а стороной. На бугре, у самой макушки, где стояла кривая берёза, телефон брал одну палку. Это знали все, кто тут ездит.
Место так и называлось «У берёзы возьмёт». Тарас достал аппарат, обтёр о штанину и нажал. Экран ожил, и телефон, соскучившись за неделю, бодро сыграл коротенькую веселую мелодию, ту самую, заводскую, которую он за пять лет не удосужился сменить.
Звук пошёл по низине, дурацкий и чужой. Одна палка держалась и падала. Он смотрел на экран и не нажимал.
Позвонить можно было в одно место. Сообщения о преступлении принимают там, и наряд оттуда, и поисковые мероприятия оттуда, и всё, что в этом районе делается по закону, делается через тридцать восемь километров грунтовки, через дежурную службу, через того, кто сидит в кабинете на втором этаже. Тарас знал, кто там сидит.
Он знал этот кабинет наизусть. Сейф справа, вымпел на стене, на подоконнике фикус, который поливает секретарь. Осенью 2009-го он приходил туда три недели подряд.
Ему наливали чай, ему говорили. «Тарас Михайлович, дорогой мой, вы же сами с этой стороны стола сидели, вы же понимаете». Ему объясняли, что заинтересованному лицу не место, что материал уйдёт наверх, и там всё проверят как надо, что торопиться — только портить.
Потом материал ушёл наверх и вернулся обратно с отказом, и в бумаге было написано ровно то, что ему говорили за чаем, только суше. Он расписался, где показали. И ещё он знал вот что.
Бумага на этот квартал, на эту самую старую гарь, тоже оттуда. Кто тут пилит, кому это согласовано и кто ездит по гате с длинными чехлами, в районе знают все, включая старуху у магазина. И если он сейчас наберёт номер и скажет, что на дальнем квадрате в земле живая женщина, то через час это будет знать дежурный, через час десять — кабинет на втором этаже, а через полтора часа — те, кто закапывал.
Заявление у него примут, искать начнут через сутки, искать будут они же. Тарас подержал палец над экраном. Потом набрал другой номер.
Не по памяти, а листая книжку до буквы «П», где пятый год лежал без дела человек по фамилии Петренко — Александр Романович, с которым они начинали в одном отделе и который дослужился до области. Одна палка держалась. Он смотрел, как на экране крутится точка, и думал, что сказать первой фразой, чтобы его не приняли за сумасшедшего пенсионера.
Гудка не пошло. Палка упала. Он подержал телефон над головой, потом отошел на десять шагов, потом еще на десять.
Пусто. Аккумулятор за эти минуты на морозе съел сразу два деления. На холоде они уходят вдвое быстрее, это он знал по зиме.
Тарас выключил аппарат совсем и убрал во внутренний карман, к телу. Он постоял на бугре ещё немного, глядя вниз, где за низиной лежала белая от тумана гарь. Отсюда её было видно всю: сухие вершинки, подрост, глинистая полоса просеки.
Где-то там, под травой и лапником, лежала женщина, которой он обещал говорить время каждый час. Никто не приедет, подумал он спокойно. Ни сегодня, ни завтра…
