— Спасибо, что сказала про флешку.
Маша кивнула и ушла.
Никита с родителями исчезли до начала танцев. Я заметил, как его отец спорил с директором в коридоре, махал руками, говорил что-то про «детские приколы» и «не надо портить мальчику будущее». Директор отвечал негромко. Потом Елена Павловна принесла ноутбук, техник — распечатку каких-то данных, и отец Никиты перестал махать руками. Лицо у него стало тяжёлым.
Я не знал тогда всех подробностей. Узнал позже.
Вечером мы с Сашей почти не танцевали. Сидели у окна в коридоре, где было прохладнее, пили сок из пластиковых стаканчиков и слушали, как за стеной гремит музыка. Иногда кто-то проходил мимо и бросал быстрый взгляд на наши сцепленные руки. Но уже не смеялись вслух.
— Ты жалеешь? — спросил Саша.
— О чём?
— Что пришёл.
Я посмотрел на подол платья. Папин след почти исчез, затёрся от ходьбы.
— Нет, — сказал я. — Но я очень устал.
— Я тоже.
Он положил голову мне на плечо. Я почувствовал запах его шампуня, тёплый, знакомый, и впервые за день смог выдохнуть до конца.
Домой я не пошёл. Ночевал у Саши. Его бабушка открыла дверь в халате, посмотрела на нас, на мои красные глаза, на синее платье, и молча поставила чайник.
— Сахар будете? — спросила она.
Я кивнул.
Она достала из шкафа толстые чашки с трещинками, нарезала батон, намазала маслом, поставила на стол варенье. Никаких вопросов. Только чай, хлеб, тёплая кухня и занавеска, слегка шевелящаяся от открытой форточки.
Когда Саша ушёл в ванную, бабушка села напротив меня.
— Отец знает, где ты?
— Нет.
— Напиши. Не мирись, не объясняйся. Просто напиши, что жив.
Я достал телефон. От папы было двенадцать пропущенных. От тёти Иры — голосовое сообщение. Я не стал слушать.
Написал: «Я у Саши. Со мной всё нормально».
Ответ пришёл почти сразу: «Домой».
Я смотрел на это слово долго. Потом заблокировал экран.
На следующий день проснулся от того, что за окном кто-то заводил машину, а в комнате Саши пахло пыльными книгами и чистым бельём. Платье висело на спинке стула. На нём появилась маленькая затяжка сбоку. Я потрогал её пальцем и вдруг почувствовал такую пустоту, что сел на кровать и закрыл лицо руками.
Смелость закончилась. Остались последствия.
В школьном чате было уже больше сотни сообщений. Елена Павловна написала официально: «Прошу не распространять материалы, порочащие честь и достоинство учащихся. По факту подмены файла проводится проверка». Потом родители спорили. Одни требовали «не раздувать», другие писали, что клевета — это серьёзно. Мама Маши предложила собрать все чеки в отдельную папку. Светлана Андреевна отправила мою таблицу расходов и сканы чеков.
Никита молчал.
Через день нас с Сашей вызвали в школу вместе с родителями. Мой отец пришёл один. Без тёти Иры. Я увидел его в коридоре у кабинета директора и остановился. Он был в той самой рубашке, что в вечер скандала, только свежевыглаженной. В руках держал папку с моими документами: свидетельства, грамоты, медицинскую карту. Как будто боялся, что без бумаг его не пустят быть моим отцом.
— Артём, — сказал он.
Я кивнул.
Саша стоял рядом. Папа посмотрел на него и отвёл глаза.
В кабинете директора сидели Никита с родителями, Светлана Андреевна, Елена Павловна и школьный техник Андрей. На столе лежали распечатки. Обстановка была почти будничная: графин с водой, стопка заявлений, календарь с загнутым уголком. И от этой будничности происходящее казалось ещё страшнее.
Никита выглядел злым, но уже не уверенным. Его мать плакала тихо, вытирая нос салфеткой. Отец сидел, широко расставив ноги, и смотрел в окно.
Директор начал спокойно. Он объяснил, что школа провела внутреннюю проверку: файл с роликом был заменён с флешки, которую утром приносила Маша, но последняя версия была сохранена с ноутбука в аппаратной. На записи камеры видно, как Никита и ученик из параллельного класса заходили туда за десять минут до начала. Техник подтвердил, что Никита попросил «проверить звук» и на минуту остался у ноутбука один.
— Это ничего не доказывает, — резко сказал отец Никиты.
Техник Андрей положил на стол ещё один лист…
