— Не надо про маму, — резко сказал я.
Это вырвалось само. Отец вздрогнул, будто я ударил его. Тётя Ира прижала ладонь к груди.
— Ах вот как, — прошептала она. — Значит, мы тебе враги.
Я наклонился и взял платье. Папин след на подоле был почти незаметен, но я всё равно видел его отчётливо, как синяк. Это платье я купил не в дорогом магазине и не ради скандала. Я откладывал с зимы деньги с подработки в типографии, где по выходным раскладывал листовки и таскал коробки с бумагой. Саша помогал выбирать ткань, потом мы вшивали подкладку у его бабушки на старой машинке, которая гудела, как маленький трактор. Бабушка смеялась, говорила, что руки у меня деревянные, но терпеливые.
Платье было простое: тёмно-синее, с прямой юбкой ниже колена, без блёсток, без вызова. Я хотел надеть его потому, что впервые в жизни хотел выйти из дома не прячась. Не в чужом костюме, не с зажатой шеей и натянутой улыбкой. Просто собой. Рядом с Сашей.
Отец этого не слышал. Или слышал, но не мог вынести.
— Ты выйдешь так за дверь, — сказал он, — обратно можешь не возвращаться.
В кухне стало совсем тихо. Даже холодильник, кажется, перестал гудеть.
Я посмотрел на него. У папы под глазами были серые тени, щёки осунулись, рубашка помялась на животе. Он постарел за последние два года, после маминой смерти, но в эту минуту я не смог пожалеть его. Потому что он смотрел не на сына. Он смотрел на проблему, которую надо убрать.
— Хорошо, — сказал я.
Тётя Ира ахнула.
Отец моргнул.
— Что хорошо?
Я сжал платье в руках.
— Не вернусь.
Он сделал шаг ко мне, но не ударил. Никогда не бил. Только однажды схватил за плечи так, что потом остались следы от пальцев, но это было после того, как он увидел меня и Сашу в подъезде. Тогда он тоже говорил, что я «перепутал жизнь с цирком». Потом неделю молчал.
— Артём, — сказал он уже другим голосом. Усталость в нём прорезалась неожиданно, как ржавчина под краской. — Ты ещё ребёнок. Ты не понимаешь, что делаешь.
— Я заканчиваю школу сегодня.
— Тем более. Не ломай себе жизнь.
— Мне её уже ломали, — ответил я. — Достаточно.
Я забрал телефон со стола. Руки дрожали так сильно, что я едва не уронил его. В коридоре на вешалке висел чёрный костюм, который папа купил без меня: узкие брюки, пиджак, белая рубашка. Он стоил больше, чем вся моя одежда за год. Папа повесил его на самое видное место, будто доказательство своей правоты.
Я прошёл мимо, зашёл в ванную и закрыл дверь на щеколду. Спиной прислонился к холодному кафелю. От волнения мутило. Пальцы никак не попадали в молнию на чехле. Я умывался минут пять, но лицо всё равно было красным, глаза блестели. На стиральной машине лежала старая мамина расчёска — деревянная, с обломанным зубцом. Папа давно хотел выбросить, но я каждый раз перекладывал её обратно.
Мама однажды сказала мне, когда я в шестом классе рыдал из-за того, что мальчишки называли меня «девчонкой»:
— Не каждый, кто громко смеётся, сильный. Иногда человек смеётся, потому что боится увидеть живого человека рядом с собой.
Тогда я не понял. Сейчас понял слишком хорошо.юю
