История с Никитой догнала его не сразу. Его отец пытался замять всё до последнего, но несколько родителей настояли, чтобы школа официально зафиксировала подмену ролика и травлю. В конце концов Никиту не допустили к участию в рекомендательном проекте, который давал ему место на стажировке. Не потому, что «сломали будущее», как кричал его отец, а потому, что доверить ему работу с чужими данными после подделки переписки никто не захотел.
В конце августа Никита написал мне ещё раз. Длиннее.
«Я правда не думал, что так выйдет. Я хотел, чтобы все посмеялись. Потом, когда директор начал говорить, я понял, что перегнул. Мне стыдно. Не прошу прощения, просто хотел сказать».
Я прочитал сообщение утром, на кухне. Папа жарил яичницу и уронил скорлупу прямо в сковородку.
— Что-то случилось? — спросил он.
— Никита написал.
Папа выключил плиту.
— И?
Я показал.
Он прочитал, вернул телефон.
— Ты не обязан отвечать.
— Знаю.
— И прощать тоже не обязан.
Это было новое. Раньше он сказал бы: «Будь выше», «Не держи зла», «Вы же дети». Теперь он стоял в домашней футболке, с лопаткой в руке, и давал мне право не быть удобным даже в прощении.
Я ответил Никите вечером: «Я услышал. Но мне нужно жить дальше без тебя».
И заблокировал.
Синее платье долго висело в шкафу у Саши. Я не мог забрать его и не мог оставить. Однажды бабушка Саши достала его, отпарила, аккуратно зашила затяжку и сказала:
— Вещи не виноваты, что люди дураки.
На следующий день я принёс платье домой. Папа увидел чехол у меня в руках, замер, потом молча открыл шкаф и освободил место.
— Тут можно, — сказал он.
Я повесил платье рядом с зимней курткой. Оно уже не казалось мне ни знаменем, ни раной. Просто платье. Синее, немного помятое у подола, пережившее один длинный вечер.
В день, когда в школе выдавали готовые фотоальбомы, я не хотел идти. Но Светлана Андреевна позвонила сама.
— Артём, зайди, пожалуйста. Не из-за альбома только. Николай Викторович просил.
Сердце снова сжалось, хотя повода вроде не было.
Я пришёл после занятий. Школа без выпускников казалась меньше: те же стены, тот же запах мела и мокрой тряпки, но уже чужая территория. У кабинета директора стояли новые десятиклассники, спорили о расписании. Они не знали меня. Для них я был просто парень с папкой под мышкой.
Николай Викторович пригласил меня внутрь. На столе у него лежал мой фотоальбом. Он открыл последнюю страницу.
Там была фотография со сцены. Я в синем платье стою рядом с Сашей, в руках папка с благодарностью. Лицо заплаканное, растерянное. Саша смотрит на меня, а не в зал. Директор стоит чуть в стороне. Свет падает неровно, кадр не идеальный. Но в нём было что-то настоящее.
— Фотограф хотел убрать, — сказал директор. — Решил, что вам может быть неприятно. Я сказал, что спросим у тебя.
Я долго смотрел на снимок. Во мне поднялась старая волна стыда, но не накрыла. Отступила.
— Пусть будет, — сказал я.
Директор кивнул…
