— Я не могу сразу сделать вид, что ничего не было.
— Не надо. Я не прошу.
Он достал из кармана что-то маленькое. Мамин деревянный гребень с обломанным зубцом.
— Ты забыл.
— Я не забывал. Он в ванной лежал.
— Я знаю. Просто подумал, что тебе он сейчас нужнее.
Я взял гребень. Дерево было тёплым от его ладони.
Мы не обнялись. Не в тот день. Это было бы слишком просто. Но когда он уходил, он сказал:
— Передай Саше… спасибо, что был с тобой.
Я кивнул.
Лето началось странно. Вроде бы всё закончилось, но я ещё долго просыпался по ночам от ощущения, что на меня снова смотрит полный зал. Стоило телефону завибрировать, сердце падало вниз: вдруг опять фото, опять чат, опять смех. Я удалил половину переписок, вышел из нескольких групп, перестал читать комментарии под школьными постами.
Саша не торопил. Мы гуляли поздними вечерами по дворам, покупали мороженое в маленьком магазине у остановки, сидели на качелях, когда дети уже расходились по домам. Иногда я злился без причины. Иногда молчал так долго, что он спрашивал:
— Ты сейчас здесь?
И я отвечал:
— Не совсем.
Папа писал редко. Не давил. Раз в несколько дней спрашивал, ел ли я, нужны ли деньги, могу ли он привезти мои вещи. Потом начал ходить к психологу при поликлинике. Я узнал об этом не от него, а от соседки Натальи Викторовны, которая сказала в лифте:
— Отец твой похудел. Но вроде думать начал. Это полезно мужикам иногда.
Через три недели я пришёл домой за книгами. Папа открыл дверь и сразу отошёл, чтобы дать мне пройти. В коридоре всё было по-прежнему: коврик сбился у порога, на полке лежали счета, в кухне тикали часы. Только чёрного костюма на вешалке не было.
— Убрал, — сказал папа, заметив мой взгляд. — Не выбросил. Просто убрал.
На кухне стоял чай и тарелка с сырниками. Он никогда раньше не готовил сырники. Они получились кривые, один подгорел.
— Я по маминому рецепту пытался, — сказал он. — Не очень.
Я сел за стол. От запаха ванили внезапно стало больно и тепло.
— Нормально, — сказал я после первого куска.
Папа сел напротив.
Мы пили чай почти молча. Потом он спросил:
— Саша как?
Я напрягся.
Папа заметил.
— Я просто спросил.
— Нормально.
— Он может прийти как-нибудь. На чай.
Я посмотрел на него недоверчиво.
— Пап.
— Я не обещаю, что сразу буду умным, — сказал он. — Могу сказать глупость. Тогда ты скажешь мне, что я сказал глупость. Только не уходи навсегда, ладно?
У меня задрожали губы. Я отвернулся к окну. Во дворе мальчишка тащил велосипед с отвалившейся цепью, его сестра шла рядом и командовала. Жизнь упрямо продолжалась, даже когда казалось, что после стыда ничего не будет.
— Я не хочу уходить навсегда, — сказал я.
Папа кивнул. Потом встал, подошёл к раковине и долго мыл одну и ту же чашку. Я понял, что он тоже плачет, только прячет лицо.
Осенью я поступил в колледж на графический дизайн. Саша — на курсы звукорежиссуры. Мы виделись не каждый день, но держались. Иногда ссорились из-за ерунды: он забывал отвечать, я слишком остро реагировал; я закрывался, он сердился. Но после выпускного мы оба знали цену молчанию, поэтому возвращались к разговору, даже если приходилось сидеть рядом по часу, не зная, с чего начать….
