Оксана не любила ехать без остановок, это казалось ей расточительством, игнорированием пути ради результата. Она остановилась у маленькой кафешки на трассе, выпила кофе, съела что-то горячее, посидела минут двадцать у окна, глядя на поле, начинающее зеленеть после зимы. Потом поехала дальше.
Мама встретила ее у ворот, в переднике, с деревянной ложкой в руке, обняла, крепко, не спрашивая ни о чем. Пахло рыбным бульоном из открытого кухонного окна, молодой листвой с огорода, старым домом. Они ели уху за кухонным столом, тем самым, за которым Оксана в детстве делала уроки.
За окном был огород, за огородом — соседский забор, за забором — крыши, а за крышами, если чуть привстать, — полоска большой реки. Галина Ивановна спрашивала о работе конкретно, по делу: какой новый клиент, что за холдинг, каков объем долгового портфеля. Она понимала эти вещи — бухгалтер все-таки, пусть и школьный.
Оксана отвечала подробно, им не нужны были другие темы. Потом они убрали со стола, мама поставила чайник. Они сидели с чашками, за окном темнело, а в доме было тихо и тепло. «Мама, — сказала Оксана, — ты никогда не спрашивала, правильно ли я поступила со всем этим: с судом, с документами?» Галина Ивановна посмотрела на нее поверх чашки.
«А зачем спрашивать?» — «Ну, многие считают, что жена не должна идти против мужа, что надо было промолчать, уйти тихо». — «Те люди, — спокойно сказала Галина Ивановна, — которые отдали ему деньги и не получили назад, им ты тоже должна была промолчать?» Оксана не ответила. «Ты сделала правильно, — сказала мать. — Я всегда это знала. С того момента, как ты позвонила мне в ту ночь из отеля, по голосу поняла: ты все продумала. Когда ты все продумала, ты обычно права».
Оксана улыбнулась. «Не всегда». — «Чаще, чем нет». Галина Ивановна допила чай.
«Иди спать, завтра утром хочу на рынок». — «Пойдем». Оксана легла в своей старой комнате — узкой, с книжными полками до потолка и окном во двор, где росла яблоня.
За окном стрекотали какие-то ночные насекомые, пахло свежим бельем и деревом. Она лежала на спине и смотрела в потолок. Думала о Мельниченко и его двух с половиной миллионах, о Ткаченко с его аккуратными пометками в блокноте, о Бондаренко, который сказал «хорошая работа», и это от него значило больше, чем похвала большинства людей, о Кравченко, который несколько лет работал рядом и ни разу не подвел, о маме, которая встретила ее у ворот с ложкой в руке и не спросила ничего лишнего, о Тарасе, который сидел сейчас где-то в казенной комнате и думал — о чем? О том, как все получилось, о том, что надо было поступить иначе, или ни о чем — просто смотрел в стену.
Она не знала. И поняла, что это ее не мучает. Ей было просто интересно, как бывает интересна уже решенная и отложенная задача.
За окном яблоня качалась на ночном ветру. Оксана закрыла глаза. Через несколько минут она спала.
Утро в родном городе начиналось с птиц. Оксана проснулась раньше мамы, в половине седьмого, когда за окном только светлело и во дворе гомонили воробьи. Она лежала несколько минут, глядя в потолок старой комнаты, потом встала, накинула кофту и вышла на крыльцо.
Двор был маленький, уютный, с яблоней в центре и грядками вдоль забора: роса на траве, запах земли и молодой листвы. Где-то за крышами текла большая река. Она не была видна отсюда, но ощущалась: в воздухе было что-то речное, влажное и спокойное. Оксана постояла на крыльце, держа руки в карманах кофты. Думала ни о суде, ни о договорах, ни о «Паритете» — просто смотрела на двор и думала о том, что здесь ничего не изменилось.
Та же яблоня, те же грядки, тот же забор с облупившейся краской. Все, что снаружи, менялось стремительно, здесь — нет. И это было хорошо. Это давало точку отсчета…
