Дверь закрылась. Оксана встала, застегнула пиджак, сказала Бондаренко: «Спасибо, Роман Петрович».
«Это была хорошая работа, — ответил он. — С обеих сторон». Она вышла из зала.
В коридоре стояла Людмила Васильевна. Она не плакала. Людмила Васильевна никогда не плакала при людях — это Оксана знала точно. Она стояла прямо, с брошью, с той же осанкой.
Только руки, сжатые вместе, выдавали то, что лицо скрывало. Когда Оксана проходила мимо, Людмила Васильевна подняла голову. Они смотрели друг на друга секунду.
Два человека, которые семь лет жили в одной семье и никогда не были близкими. Людмила Васильевна открыла рот. «Ты…» — начала она и замолчала.
Потом снова: «Ты довольна?» Оксана остановилась. «Нет, — сказала она, — это не то слово. Я просто сделала то, что нужно было сделать». — «Это мой сын». — «Я знаю». — «И ты…» — «Людмила Васильевна, — сказала Оксана тихо, — ваш сын брал чужие деньги. Деньги людей, которые ему доверяли. Я не сделала с ним ничего, я только передала документы тем, кому они были нужны. Суд сделал все остальное. Это не я, это закон». Людмила Васильевна молчала. В ее глазах впервые за все время, что Оксана ее знала, не было оценки — только что-то тяжелое и опустошенное. Оксана коротко, без иронии кивнула ей и пошла к выходу.
На улице был май — теплый, с запахом листвы и асфальта после дождя, с голубым небом над столичными крышами. Оксана остановилась на ступеньках, на секунду закрыла глаза, подняла лицо к солнцу, потом открыла глаза, достала телефон и набрала Кравченко. «Дмитрий, приговор вынесен. Шесть лет».
«Понял, — сказал он. — Как ты?» — «Я в порядке. Еду в офис, там три договора, которые нужно закрыть до конца недели».
Кравченко засмеялся коротко, с той интонацией, в которой была и усталость, и что-то теплое. «Ты неисправима». — «Я последовательна, — поправила Оксана, — это разные вещи».
Она убрала телефон, спустилась по ступенькам, села в машину. До выходных было еще два дня. Она использовала их на полную.
Три договора она закрыла к четвергу вечером. Пятница ушла на переговоры с новым клиентом — производственным холдингом из другого крупного города, который искал консультанта по реструктуризации долгового портфеля. Встреча длилась три часа, Кравченко сидел рядом и изредка добавлял цифры.
Оксана вела переговоры сама — спокойно, без давления, с той профессиональной уверенностью, которая приходит не от должности, а от понимания предмета. Когда клиент ушел, Кравченко закрыл ноутбук и сказал: «Они подпишут».
«Знаю», — ответила Оксана. «Ты это поняла в какой момент?» — «Когда он спросил про сроки раньше, чем про стоимость. Когда человек спрашивает про сроки первым, он уже решил».
Кравченко усмехнулся. «Ты замечаешь все». — «Это привычка», — сказала Оксана.
«Привычка обходится дешевле, чем неожиданности». Она выключила настольную лампу и начала собирать сумку. За окном смеркалось.
Поздняя пятничная столица: огни, гул. София уже ушла, в офисе было тихо, по-рабочему пусто, с тем особым запахом бумаги и кофе, который Оксана любила больше, чем любой другой запах в своей жизни. «Оксана, — сказал Кравченко, не двигаясь с места, — можно вопрос?» — «Можно».
«Как ты с этим живешь? Ну, со всем этим, с тем, что было: семь лет, суды, приговор. Это же…» Он не закончил, она знала, что он хотел спросить. «Нормально живу», — сказала она.
«Дмитрий, ты думаешь, что я должна была сломаться или, наоборот, торжествовать?» — «Нет, я думаю, что большинство людей на твоем месте делали бы и то и другое по очереди». — «Это трата энергии, — она застегнула сумку. — Я трачу энергию на то, что от этого меняется».
«Сломаться — ничего не изменит, торжествовать — тоже, а работа меняет». Кравченко помолчал. «Ты знаешь, что именно поэтому „Паритет“ работает?» — «Знаю, — сказала она, — именно поэтому я его и открыла».
Она попрощалась и вышла. На следующее утро села в машину и поехала в родной город. Дорога заняла около восьми часов с одной остановкой…
