Через час они пошли на рынок с мамой. Галина Ивановна выбирала овощи серьезно, щупала, нюхала, разговаривала с продавщицами по именам. Оксана шла рядом и несла сумку.
Никто не смотрел на нее как на владелицу консалтинговой компании, как на человека, который только что дал показания в уголовном деле. Просто женщина с сумкой на рынке — это тоже было хорошо. На обратном пути мама купила цветочную рассаду: бархатцы, всегда бархатцы, каждый год, — и попросила Оксану донести. Оксана несла горшочки с рассадой и думала о том, что последний раз делала это лет 20 назад, когда была студенткой и приезжала на каникулы.
За ужином мама сказала: «Ты похудела немного». — «Немного», — согласилась Оксана. «Надо больше есть». — «Мама, я ем нормально».
«Нормально — это когда не худеешь». Галина Ивановна подложила ей еще рыбы. «Ешь». Оксана ела, за окном вечерело, в доме пахло едой и деревом, было тихо. «Мама, — сказала она, — ты не думала переехать в столицу? Я бы сняла тебе квартиру, или живи в одной из твоих. Та, что однокомнатная, стоит пустая».
Галина Ивановна покачала головой. «Нет». — «Почему?» — «Потому что я здесь». Она кивнула в сторону окна.
На двор, на яблоню, на забор. «Здесь все мое. В столице я буду просто старой женщиной в чужом городе, которая ждет, пока ты освободишься». — «Я бы приезжала».
«Ты приезжаешь и так, когда нужно». Галина Ивановна взяла чашку. «Не надо меня пересаживать, я не рассада». Оксана засмеялась — по-настоящему, легко, как смеялась редко.
Мама посмотрела на нее с удовольствием. «Вот, — сказала она, — это лучше, чем нормально». Оксана провела в родном городе два дня, в воскресенье вечером собралась обратно.
Мама вышла провожать до ворот, дальше не пошла, как всегда. Обняла, сунула в руку пакет. Там была рыба, завернутая в бумагу. «Мама, у меня холодильник есть».
«Это свежее, сегодня утром с рынка. Довезешь». Оксана взяла пакет, посмотрела на маму — маленькую, прямую, с тем выражением лица, которое она знала всю жизнь. «Я за тебя спокойна, потому что ты справляешься. Я всегда это знала».
«Спасибо», — сказала Оксана. «Езжай, позвони, когда доедешь». Она села в машину, выехала на трассу. Столица была впереди.
Восемь часов дороги и другая жизнь. Но что-то от этого двора, от яблони, от мамы в переднике она везла с собой, везла и не хотела ставить на место. Июнь в столице — это совсем другой город: деревья в полной силе, по вечерам светло почти до десяти, и в воздухе появляется что-то летнее, чуть расслабленное.
Оксана замечала июнь краем зрения. Она работала, как работала всегда, но что-то изменилось в темпе — не в скорости, в качестве: она стала иногда останавливаться. Дело Максима разрешилось в начале июня. Суд в упрощенном порядке, с учетом добровольного признания и сотрудничества со следствием, назначил ему три года условно, с испытательным сроком четыре года и запретом заниматься предпринимательской деятельностью в течение двух лет. Максим остался на свободе. Оксана восприняла это ровно: Максим был соучастником, не организатором, не инициатором, подписывал бумаги, которые ему давали, не слишком вникая.
Глупость и жадность — не всегда то же самое, что злой умысел. Закон разграничивал их и правильно делал. Дело Людмилы Васильевны тянулось дольше. Ее обвинение в воспрепятствовании исполнению судебного решения потребовало дополнительных проверок. Вопрос был в том, носили ли ее действия умышленный характер или она просто не понимала последствий. Адвокат Людмилы Васильевны, нанятый, судя по всему, на последние незамороженные средства, настаивал на втором, прокурор — на первом.
В июле суд вынес решение: виновна. Наказание — штраф в размере 150 000 и условный срок два года с испытательным сроком три года. Арест счетов сняли после выплаты штрафа, замороженные средства за вычетом штрафа и судебных издержек вернули. Людмила Васильевна осталась на свободе в своей квартире в старом районе, с брошью, с прямой спиной и с приговором, который теперь значился в ее биографии.
Сын в исправительном учреждении, младший под условным сроком, принадлежавшие Тарасу доли в квартире и загородном доме проданы в счет погашения гражданского иска потерпевших. От того, что было, осталось немного. Оксана думала об этом однажды вечером, сидя в своей снятой квартире в центральном районе и попивая чай у окна. Думала не со злорадством и не с сочувствием, просто как человек думает о завершившейся истории, пытаясь понять, что в ней было главным…
