Она открыла папку и начала читать. Апрель в столице — месяц обманчивый. Снег то уходит, то возвращается, солнце светит, но не греет, и у людей после долгой зимы появляется то особое нетерпение, с которым ждут чего-то определенного, не зная точно чего.
Оксана любила апрель именно за это — за ощущение накопленной энергии, которая еще не выплеснулась, но уже давит изнутри. В начале апреля следователь Ткаченко вызвал ее на официальный допрос в качестве свидетеля — не подозреваемой, не обвиняемой, а свидетеля. Это было ожидаемо и правильно: она передала документы, и теперь следствию требовались ее пояснения по существу.
Бондаренко сопровождал ее не потому, что она не могла говорить сама, а потому, что это был правильный порядок вещей. Адвокат на допросе свидетеля — законное право. Ткаченко задавал вопросы методично, без лишней риторики.
Откуда у нее документы? Каким образом был проведен аудит? Знала ли она о схеме вывода средств в момент ее реализации? Участвовала ли она в каких-либо сделках агентства, где присутствовали признаки нарушений? Оксана отвечала так же методично. Аудит проводился по ее инициативе в рамках анализа финансовой деятельности бывшего партнера. О схеме вывода она узнала из результатов аудита, уже после фактических событий.
«В нарушениях я не участвовала. Документы, подтверждающие законность моих собственных операций, готова предоставить в полном объеме». — «Почему вы не сообщили о нарушениях сразу, как только обнаружили их?» — спросил Ткаченко.
«Потому что мне требовалось время, чтобы убедиться в том, что я правильно интерпретирую данные. Аудит — это не приговор. Я не следователь».
«Когда у меня появилась достаточная уверенность, я обратилась к вам вместе с адвокатом и в установленном законом порядке». Ткаченко сделал пометку, посмотрел на нее поверх блокнота. «Вы понимали, что передача этих материалов может нанести ущерб вашему бывшему мужу?» — «Я понимала, что передача этих материалов может помочь людям, которые лишились денег», — ответила Оксана.
«Это было главным соображением». Ткаченко кивнул не с одобрением, просто фиксируя ответ. Через час допрос закончился, Оксана подписала протокол и вышла в коридор.
«Хорошо», — сказал Бондаренко, когда они оказались на улице. «Я говорила правду, — ответила она. — Это несложно».
Уголовное дело между тем разворачивалось с той неотвратимостью, которая бывает только тогда, когда доказательная база собрана аккуратно и полно. Ткаченко работал быстро по меркам следственных дел. Материалы были переданы в прокуратуру уже в апреле, и прокурор утвердил обвинительное заключение без существенных замечаний.
Тарасу Савченко было предъявлено обвинение в мошенничестве в особо крупном размере и растрате с использованием служебного положения, дополнительно — в попытке давления на свидетеля. Оксана прочитала копию обвинительного заключения, которую ей передал Бондаренко. Документ занимал 42 страницы.
Она прочитала его целиком, методично, как всегда читала важные бумаги: с карандашом, делая пометки на полях. Все было точно, все соответствовало тому, что она знала. Максиму предъявили обвинение в соучастии, но с учетом его добровольного признания и сотрудничества со следствием прокурор ходатайствовал об упрощенном рассмотрении дела.
Это означало, что Максим, признав вину, мог рассчитывать на более мягкое наказание. С учетом смягчающих обстоятельств — скорее всего, условный срок. Людмила Васильевна получила статус подозреваемой в воспрепятствовании исполнению судебного решения.
Это было менее тяжкое обвинение, но достаточное для того, чтобы ее счета были заморожены до окончания разбирательства, а сама она была обязана являться на допросы. Оксана к этим событиям не имела прямого отношения. Механизм работал сам, она лишь дала ему толчок в начале и обеспечила нужные материалы…
