Богдан вернулся через два часа. Выглядел он так, будто таскал мешки всю ночь: глаза красные, лицо усталое, волосы взъерошены.
— Как она?
— Нормально, — он бросил куртку на стул и сел. — Приехал, она лежит, держится за грудь, стонет. Давление нормальное. Спрашиваю, где болит, что чувствует. Говорит: сердце. Предлагаю вызвать врачей — отказывается. Говорит, ей просто надо, чтобы я рядом посидел. Я дал успокоительное, подождал, она вроде уснула.
Марьяна молчала. Всё было слишком ясно. Болезнь как повод, тревога как крючок, материнская слабость как верёвка, за которую можно снова дёргать взрослого сына.
— Богдан, это манипуляция.
Он устало потёр лицо.
— Может быть. Но я не мог не поехать.
— Понимаю. И она тоже понимает. Поэтому звонит.
— Что мне делать?
— Каждый раз предлагай врача. Если ей действительно плохо — пусть обращается за помощью. Если отказывается, значит, ей нужен не врач, а ты на поводке.
Он хотел возразить, но промолчал. На следующий раз Галина Степановна позвонила через несколько дней. Теперь у неё кружилась голова. Богдан поехал. Вернулся быстрее: ничего страшного, просто «страшно одной». Потом звонки стали регулярными. Раз в два дня. Давление. Сердце. Слабость. «Приезжай, сынок, посиди».
Богдан мотался к матери после работы, возвращался поздно и всё более разбитый. Он плохо спал, вздрагивал от каждого звонка, стал раздражительным. Марьяна видела, как Галина Степановна нащупала самую больную точку и давит туда без жалости.
После очередного такого вызова Марьяна не выдержала.
— Так нельзя. Она тебя выматывает специально.
— А что мне делать? — вспыхнул Богдан. — Не ехать? А если однажды правда станет плохо?
— Тогда пусть вызывает врачей.
— Она боится.
— Она не боится. Она управляет тобой.
— Это моя мать.
— Я знаю. Но она разрушает наш брак.
— Не начинай.
— Если ей нужен постоянный присмотр, значит, надо думать о сиделке или специальном уходе. Если нет — хватит играть в умирающую.
Богдан вскочил.
— Ты вообще слышишь себя?
— А ты видишь, что происходит?
Они поссорились. Богдан ушёл на балкон и закурил, хотя бросил почти год назад. Марьяна осталась на кухне, злая, бессильная и испуганная. Война, которую она надеялась остановить у порога, просочилась внутрь другим способом — через телефонные звонки, чувство вины и материнские жалобы.
Она позвонила Оксане и выговорилась почти без пауз. Подруга слушала, вздыхала, потом сказала:
— Может, тебе самой к ней съездить?
— Думаешь, поможет?
— Не уверена. Но хотя бы скажешь прямо. Сейчас она играет через Богдана, а ты всё время обороняешься издалека.
Марьяна долго молчала.
— Наверное, попробую…
