Ирина заняла место свидетеля, принесла присягу и заговорила ровно, без единой дрожи. Она отвечала на вопросы Руденко так, словно читала заранее выверенный текст, но делала это естественно, убедительно, с профессиональными паузами.
— Я наблюдала за поведением госпожи Оксаны и её дочери в течение нескольких месяцев, — сказала она. — Меня интересовали обычные бытовые реакции, не подготовленные для кабинета специалиста.
— К каким выводам вы пришли? — спросил Руденко.
Ирина раскрыла папку.
— Картина тревожная. У матери прослеживается эмоциональная непоследовательность, повышенная тревожность и склонность к резким реакциям. Ребёнок рядом с ней часто оказывается вовлечённым в её внутреннее напряжение.
Оксана слушала и чувствовала, как у неё холодеет спина. Ирина начала перечислять эпизоды.
Первый — торговый центр. По словам Ирины, Оксана резко схватила Марту за руку и громко накричала, отчего девочка расплакалась перед людьми. Оксана закрыла глаза. Она помнила тот день. Марта чуть не шагнула к неправильному эскалатору, и Оксана отдёрнула её в последний момент. Она не злилась — она испугалась. Но в устах Ирины материнский страх превратился в агрессию.
Второй — парк. Ирина утверждала, что Оксана была занята телефоном, не следила за дочерью, а когда Марта споткнулась, отреагировала слишком бурно, ещё сильнее напугав ребёнка. Оксана помнила и это: она писала список покупок, который просил Тарас, и тут же бросилась к дочери, как только та упала. Она обнимала её, целовала сбитую коленку, успокаивала. Но теперь даже её забота называлась истерикой.
— В итоге, — произнесла Ирина, глядя на судью, — я считаю, что проживание девочки с матерью несёт риск для её эмоционального развития. Отец, напротив, демонстрирует стабильность, предсказуемость и способность обеспечить ребёнку спокойную среду.
В зале повисла тишина. Слова были жестокими именно потому, что звучали научно. Они не напоминали сплетни или обиду. Они выглядели как диагноз.
Оксана наклонилась к Савчуку.
— Это она, — прошептала она. — Женщина Тараса. Я узнала запах.
— Спокойно, — почти беззвучно ответил он. — Сейчас нельзя показывать эмоции.
Он поднялся для перекрёстного допроса.
— Доктор Ирина, правильно ли я понимаю, что вы сделали столь серьёзный вывод, не проводя ни полноценной беседы с матерью, ни диагностики ребёнка?
Ирина чуть улыбнулась.
— Наблюдение в естественной среде часто позволяет увидеть то, что люди скрывают на консультации.
— Вам платил господин Тарас?
— Мне оплатили профессиональную работу. Не выводы.
— Вы состоите с ним в личных отношениях?
Руденко вскочил:
— Протестую. Вопрос без доказательной базы.
Судья нахмурился.
— Адвокат Савчук, формулируйте осторожнее.
Ирина смотрела на него спокойно. У неё были готовы ответы на всё. Она не отрицала слишком резко, не оправдывалась, не раздражалась. И именно это делало её почти непробиваемой.
После заседания Оксана вышла в коридор на ватных ногах. У стены она не выдержала и заплакала. Вдалеке Тарас говорил с Ириной. Они держались на расстоянии, но Оксана заметила их взгляды — слишком быстрые, слишком понятные.
— Мы проигрываем, — сказала она Савчуку. — У них всё.
Он тоже смотрел на Тараса и Ирину.
— Ещё нет. У этой женщины слишком много уверенности для независимого эксперта. Нужно узнать, кто она на самом деле.
Несколько дней он проверял Ирину. Когда Оксана пришла к нему снова, надежда в ней дрожала, как маленький огонёк. Но Савчук выглядел мрачным.
— Документы чистые. Она действительно зарегистрированный психолог, у неё есть практика и членство в профессиональной ассоциации. Напасть на неё как на самозванку не получится.
Оксана села, словно из неё вынули силы.
— Значит, мы ничего не докажем?
— Мы можем оспаривать её выводы. Но для этого вам придётся дать показания. Подробно рассказать про фотографии, карту, поведение Тараса. И главное — не сорваться. Руденко будет давить именно туда, где больнее…
