В день своих показаний Оксана шла к свидетельскому месту так, будто поднималась на край обрыва. Она положила ладонь на холодную поверхность, произнесла слова присяги и заставила себя смотреть не на Тараса, а на Савчука. Его вопросы были мягкими, осторожными, словно он прокладывал перед ней узкую дорожку через минное поле.
— Расскажите суду, как была устроена ваша семейная жизнь.
Оксана говорила о том, как оставила работу по просьбе мужа, чтобы заниматься Мартой и домом. О ранних подъёмах, завтраках, школьной форме, уроках, стирке, приготовлении еды, врачах, родительских собраниях. Она не старалась выставить себя святой. Она просто перечисляла будни, из которых состояла её жизнь.
— Фотографии, представленные истцом, — продолжил Савчук. — Что вы можете о них сказать?
Она глубоко вдохнула.
— Они сделаны в дни, когда я сильно болела. У меня была высокая температура, слабость. Я почти не вставала. Я просила Тараса помочь с посудой и бельём, но он сказал, что занят. Дом действительно выглядел плохо. Но это не было нашим обычным состоянием.
— Вы обращались к врачу?
— Нет. Я думала, что справлюсь дома.
Савчук кивнул и перешёл к карте.
Оксана объяснила, что дополнительная карта была оформлена на её имя, но Тарас нередко держал её у себя. Он уверял, что это временно, что так удобнее, что деловые платежи нужно закрыть срочно. Она верила ему, потому что он был её мужем. Она не покупала дорогих вещей, которые теперь показывали суду, и узнала о тратах только из материалов дела.
Пока она говорила, в зале кто-то шептался. Несколько взглядов стали мягче. Но судья оставался непроницаемым.
Оксана поймала себя на том, что ждёт хотя бы маленького знака — кивка, смягчения взгляда, паузы в записях. Ей хотелось понять, дошли ли до него её слова, увидел ли он за документами живого человека. Но лицо судьи было закрытой дверью. От этого каждая следующая фраза давалась труднее.
Затем поднялся Руденко. Он поправил галстук и подошёл неторопливо, будто уже знал, в каком месте она сломается.
— Госпожа Оксана, — начал он почти ласково, — правильно ли я понимаю, что во всех проблемах вашей семьи виноват исключительно ваш муж?
— Я этого не говорила.
— Но вы утверждаете, что фотографии сделал он, карту использовал он, деньги контролировал он. Вы же во всём были только доверчивой жертвой?
Оксана сжала пальцы.
— Я говорю то, что было.
— Замечательно. Тогда вернёмся к вашей болезни. Медицинская справка есть?
Она замолчала.
— Нет. Я не ходила в больницу.
— То есть кроме ваших слов, подтверждений нет?
— Нет, но…
— Спасибо. Теперь карта. Вы заявляете, что ваш муж распоряжался картой на ваше имя. Вы обращались в банк с жалобой?
— Нет.
— Писали заявление?
— Нет.
— Предупреждали кого-либо, что карта используется без вашего согласия?
— Я не знала, что он…
— Вы либо не знали, либо не интересовались. Что из этого говорит о вашей ответственности лучше?
Оксана почувствовала, как к лицу приливает жар.
— Я доверяла мужу.
— Слепо, — быстро подхватил Руденко. — Настолько слепо, что теперь пытаетесь переложить на него последствия собственной небрежности.
— Это неправда.
— Неправда? Тогда посмотрим ещё один материал.
Он взял со стола крупную распечатку и поднял её так, чтобы видели все. На фотографии была Оксана в спальне: растрёпанные волосы, красное лицо, открытый рот в крике, слёзы. Снимок был унизительным. Он вырывал один миг из ночи, когда Тарас довёл её до отчаяния, и превращал этот миг в портрет безумной женщины.
Ей показалось, что зал исчез, а она снова стоит в той спальне, слышит низкий голос Тараса, его оскорбления, его холодное «ты никому не нужна». Тогда она не знала, что где-то уже поднят телефон, что её слёзы нужны ему не как повод остановиться, а как будущая улика. Теперь этот застывший кадр смотрел на неё со всех сторон, и Оксана почувствовала прежний стыд, хотя стыдиться должен был не она.
— Вы узнаёте себя? — спросил Руденко.
Оксана не могла отвести глаз.
— Да.
— Это спокойное поведение матери?
— Вы не понимаете, что было до этого.
— Объясните.
— Тарас оскорблял меня. Он говорил, что я ничтожество, что не заслуживаю быть матерью Марты, что останусь ни с чем. Он специально…
— То есть вы признаёте, что кричали?
— Он довёл меня!
— Вы признаёте, что потеряли контроль?
— Нет, я…
— Госпожа Оксана, ответьте прямо. Вы кричали перед членами семьи? Да или нет?
— Да, но он меня подставил! — голос Оксаны сорвался. — Он всё время подставлял меня! Он чудовище, он…
Молоток ударил по столу.
— Свидетель, успокойтесь. Сядьте ровно.
Оксана замерла, потом бессильно опустилась на стул. В зале было тихо, но она слышала собственное дыхание — рваное, унизительное. Она посмотрела на Тараса. Он опустил голову, изображая печаль. Руденко стоял рядом с фотографией и едва скрывал удовлетворение. Они получили именно то, что хотели: её слёзы, её крик, её разрушенный контроль…
