С холма я спускалась уже не к могиле, а к временному убежищу. Развалина по-прежнему выглядела жалко, но больше не внушала безысходности. Здесь никто не мог подслушать мои разговоры, заглянуть в документы или решить за меня, что мне нужно. Пускай Оксана тем временем открывала напитки в моей гостиной и строила планы на освободившиеся комнаты. Их торжество было преждевременным.
До сумерек я сидела на крепком краю крыльца и смотрела, как закат окрашивает небо бледно-розовыми полосами. Воздух пах влажной землёй, прелой листвой и дикими растениями. В городе к этому примешивались пыль, выхлопы и постоянная чужая спешка, а здесь время словно остановилось вместе с опустевшими домами.
Когда холод стал пробираться под тонкое платье, пришлось заняться ночлегом. Я включила на телефоне слабый фонарик и вошла внутрь. В доме стоял тяжёлый запах старого дерева, мышиного помёта и многолетней пыли. Узкие полосы лунного света проникали между досками на окнах и ложились на пол.
Луч высветил сложенную из кирпича печь с отбитыми плитками, серый от грязи стол и перевёрнутую табуретку. Комнат оказалось две. В одной стояла железная кровать с провисшей сеткой, в другой валялись только тряпки. Доски под ногами громко скрипели, однако не прогибались. Дом не разрушился — его просто надолго оставили без заботы.
Прежде всего требовалась вода. За домом, среди густой крапивы, я обнаружила старый колодец. Деревянный сруб потемнел, цепь покрылась ржавчиной, тяжёлый ворот двигался с трудом. Я навалилась на ручку обеими руками, услышала скрип, затем глухой всплеск внизу. В колодце сохранилась вода.
На крыльце нашлось оцинкованное ведро. Оно оказалось целым. После нескольких неудачных попыток я подняла его до краёв наполненным ледяной водой, отдававшей илом. Спина ныла, ладони горели, зато эта небольшая победа была моей и больше ничьей.
Следующие два дня прошли в непрерывной работе. В сарае сохранились топор и старая пила. Я собрала сухие ветви упавшей яблони, растопила печь и сначала едва не задохнулась от дыма. Потом труба прогрелась, тяга выровнялась, и по комнате разлилось настоящее тепло.
Газетами и ветошью я оттёрла стол, несколько раз вымыла пол. Вода в ведре становилась чёрной почти сразу. На чердаке обнаружился старый матрас, а в сарае — сухая солома. Я набила ею слежавшийся чехол и устроила постель на железной кровати. Жёстко, холодно, непривычно, но это было место, которое я привела в порядок собственными руками.
К вечеру болела спина, ладони покрылись красными полосами, а платье пропахло дымом. Раньше любой такой труд я выполняла для удобства Богдана и Оксаны и сразу принималась за следующий, не ожидая благодарности. Здесь каждый результат оставался со мной: чистая доска, сухое место для сна, тепло у печи. Усталость впервые не унижала, а подтверждала, что я способна позаботиться о себе.
Физический труд не оставлял времени на жалость к себе. Мой мир временно сузился до ведра, печи, метлы и уцелевшей комнаты. Каждый вечер я поднималась к берёзе на холме и проверяла телефон. Две полоски связи соединяли меня с прежней жизнью, но сама я никому не звонила. Я ждала, потому что знала: Богдан вспомнит обо мне не из тревоги, а тогда, когда обнаружит первые последствия.
На третий день ближе к вечеру я сидела у дома с кружкой настоя из смородиновых листьев. Резкий звонок рассёк тишину, и на маленьком экране появилось имя сына…
