Оксана достала из папки конверт.
— Потому что завтра утром у нотариуса мама собирается подписать доверенность на Марину. На продажу дачи.
— Какой еще дачи?
— Маминой. Той, что осталась от отца. Марина убедила ее, что продаст участок и закроет все долги. Мама верит, что долги мои. Марина ей сказала, что я набрала займов и втянула ее, а ты якобы не знаешь, потому что я трачу деньги на… — она запнулась, сглотнула, — на любовника.
Артем усмехнулся без радости.
— Удобно.
— Сегодня Рамиль должен был передать мне запись с видеорегистратора своего велосипеда. У него камера на шлеме, он тогда подрабатывал с ней. Там видно, как Марина выходит из подъезда с моим паспортом. Он нашел старую карту памяти. Долго искал. Привез сразу после смены. А Марина уже была внизу. Я видела ее из окна. Она следила за подъездом. Поэтому я заперла дверь и просила тебя не приезжать. Я боялась, что ты начнешь кричать, прибежит Мария Семеновна, Марина услышит, поймет, что у нас доказательство, и успеет что-то сделать с мамой до утра.
Артем повернулся к Рамилю.
— Запись где?
Парень достал из внутреннего кармана маленькую карту памяти в пластиковом футляре.
— Тут. Я копию тоже сделал на телефон. Но качество не очень. Надо смотреть на компьютере.
Артем молча взял футляр. На крошечном кусочке пластика лежала, возможно, вся правда. Или очередная ложь.
— А лекарства? — спросил он, не глядя на Оксану.
Она прижала ладонь к животу.
— У меня давление скачет. Врач назначила. Я не говорила, потому что ты бы начал переживать.
— Я твой муж, Оксана.
— Я знаю.
— Нет, — он покачал головой. — Не знаешь. Муж — это не тот, кого берегут от правды, как больного ребенка. Это тот, с кем вместе держат удар.
Она отвернулась. Плечи у нее дрогнули.
— Я не хотела тебя потерять.
— А получилось?
Она не ответила.
Ночью они почти не спали. Рамиль ушел только после того, как Артем скопировал запись на ноутбук. Перед уходом он долго извинялся, хотя не был виноват ни в чем. Артем проводил его до лифта, сунул ему деньги за такси, тот отказался, потом все-таки взял, потому что глаза у него слипались от усталости.
Мария Семеновна выглянула в щель.
— Ну что, разобрались?
Артем посмотрел на нее так, что она тут же закрыла дверь.
На записи действительно было видно многое. Камера дрожала, картинка прыгала, но подъезд, их этаж, Марина в светлом пальто и ее нервное лицо узнавались отчетливо. Она вышла из квартиры, держа в руках темно-синюю обложку паспорта и телефон. На лестничной площадке остановилась, сфотографировала страницу, потом сунула паспорт в сумку и спустилась вниз. Дата и время совпадали с тем вечером, когда она приходила «за шарфом».
Оксана сидела рядом с Артемом на кухне. Между ними стоял холодный чай и тарелка с засохшим пирогом. Паша спал, но беспокойно ворочался за стеной.
— Почему ты сразу не пошла в полицию? — спросил Артем.
— Я ходила.
Он поднял голову.
— Когда?
— Через неделю после первых звонков. Мне сказали писать заявление. Я написала. Потом участковый звонил Марине, она пришла с мамой. Мама плакала и говорила, что я разрушаю семью. Марина устроила истерику, обещала все закрыть. Я забрала заявление.
Артем закрыл глаза.
— Оксана…
— Я знаю. Не надо. Я сама себя за это ненавижу.
Она сидела, сжавшись, как девочка после наказания. Под глазами залегли тени. Артем впервые за вечер увидел не подозреваемую, не изменницу в собственной голове, а женщину, которая три месяца просыпалась с чужим долгом на шее и одна пыталась вытащить себя, мужа, сына и мать из чужой лжи.
Но обида не исчезла. Она просто изменила форму.
— Ты мне не доверяла, — сказал он.
— Я боялась, что ты возненавидишь мою семью.
— Я уже почти возненавидел тебя.
Она вздохнула, и этот вздох был страшнее слез.
— Я видела.
Утро пришло серым, мокрым. В окне висел туман, дворники во дворе лениво толкали лужи метлами. Паша ел кашу молча, опустив глаза. Артем пытался улыбнуться ему, но у сына подбородок дрожал.
— Вы разводитесь?
